Книга Так сказала бабушка, страница 48 – Николай Владимирович Андреев

«Но даже если никто никого не убьет, они, наверное, все равно приедут – по привычке».

Не знаю, кому как, а мне это порядком надоело. Из раза в раз отвечая на одни и те же вопросы очередного пинкертона, я внезапно поймал себя на мысли о том, что убийства, регулярно происходящие в доме дяди Толи, и не менее регулярное появление в нем людей, призванных найти убийцу, стали неотъемлемой частью моего бытия, как дождь в июне, как неснашиваемое бабушкино пальто, как мысль, которой я проникаюсь каждый раз, когда посещаю Мыскино: «Курочкины – дикие предки Худобиных».

А еще меня огорчило поведение Анечки. Выходя после допроса из кабинета дяди Толи, мы нечаянно столкнулись в коридоре. Ударившись мне в плечо, она вздрогнула, как от пощечины, инстинктивно отгородилась от меня забором скрещенных рук и закричала, чтобы я не прикасался к ней.

Обидно.

— Не обижайся, – утешила меня бабушка, ставшая свидетельницей этого случая. – На ее месте я бы тоже боялась тебя. Как, впрочем, и меня с Максимом.

То, что в убийствах будут подозревать прежде всего родственников Виктора Худобина, вскоре подтвердил Коновалов в свойственной ему манере. Через минуту после того, как оперативно-следственная группа, никого не арестовав, покинула Мыскино, он собрал нас в зале и честно сказал, что всем нам хана.

— Один из вас пойдет у меня по сто пятой статье – за убийство, остальные трое – по триста шестнадцатой – за укрывательство преступлений.

— Кто пойдет? – не поняла бабушка. – Куда?

— Куда вы пойдете, это вам суд укажет, – с готовностью ответил Коновалов. – Лично! А вот кто именно, могу сказать я. Это, Екатерина Николаевна, вы и ваш внучок Курочкин-Птичкин, Анна Худобина и порфирист Рыльский… Ясно?

«Интересно, – подумал я. – Звучи моя фамилия как-нибудь иначе, например Худобин, стал бы он тогда смеяться и издеваться над ней?»

Решив, что издеваться не позволительно никому ни над кем, а в особенности над бабушкой, которая, как я видел, не переставала молча оплакивать своего любимого племянника, я поинтересовался у Коновалова, какую статью он отвел для Романова-Рюрика, какую для Михаила Каторжанина, а какую оставил для себя, Бориса Ветеринарова.

— Вы ведь, кажется, тоже присутствовали при убийстве! Правильно?

Коновалов сказал: правильно. И, показав мне заросший рыжей шерстью кулак, добавил, что, во-первых, он не Ветеринаров, а Коновалов. Во-вторых, после того как ему час назад подписали заявление на отпуск, является частным лицом, и теперь он как частное лицо в частном порядке может с чистой совестью бить в лицо каждого, у кого совесть не такая чистая, как у него. И в-третьих, только мы, четверо вышеназванных, находились в этом доме, когда практически на наших глазах совершались одно за другим три убийства.

— Напомню тем, кто забыл: меня не было здесь, когда убивали Виолетту и Константина. Романова – когда убивали Виолетту. Михаила – когда закололи Константина. Ясно вам? Так что давайте не будем тянуть резину и сразу перейдем к делу.

Раскинув руки вдоль спинки дивана, Коновалов кивнул в мою сторону. Попросил еще раз подробно рассказать о том, чем я занимался во время следственного эксперимента. А именно: с пятнадцати часов ноль-ноль минут до шестнадцати сорока пяти, когда Анна вышла из кабинета.