Книга Так сказала бабушка, страница 107 – Николай Владимирович Андреев

В висках тут же застучало. Колени задрожали, как от страха перед плясками вприсядку, а сердце, подобно попавшей в ивовый садок крупной рыбы, забилось о прутья ребер так, что все другие проблемы со здоровьем вмиг отошли на второй план.

— Ну, наконец-то! – раздался голос, который Романов услышал перед тем, как открыть глаза. – Подсудимый, кажется, проснулся. Какое счастье… Ну что, господа? Начнем суд? Все готовы?

— Все! – раздался нестройный хор из трех голосов.

— Хорошо. Господин обвинитель, вам слово… А вы, подсудимый, сядьте!

Романов опустил глаза. Увидев под ногами табурет, сел за длинный, узкий, покрытый зеленой скатертью стол. Поморгал ресницами и принялся разглядывать комнату, в которой находился.

Прямо перед ним, в трех-четырех метрах, восседал за зеленым столом человек в маске совы. Его плечи и грудь покрывала черная мантия, голову – напудренный парик. В руках он держал деревянный молоток. По бокам от него сидели два человека: один – справа – в маске обезьяны, другой – слева – медведя. Оба также были в париках и в мантиях – обезьяна в мантии желтого цвета, сидящий напротив нее медведь – фиолетового. За спиной Романова стоял, широко расставив ноги, палач в белом балахоне до пят. Его голову покрывал конусообразный колпак с узкими прорезями для глаз и рта. В руках он держал секиру с длинной рукоятью.

Все, кроме палача, о чем-то оживленно перешептывались.

Выслушав обезьяну, сова согласно кивнула. Выпрямилась и, оглядев присутствующих, ударила молотком по черной дощечке на столе.

— Все! Тихо! – приказала она. – Суд идет!

В скудно освещенной свечами комнате, наглухо задрапированной темными гобеленами, воцарилась тишина. Лишь язычки пламени испуганно качнулись в разные стороны, но и они, казалось, быстро успокоились под взглядом совы.

— Прошу вас!

Сова ткнула молотком в сторону медведя. После чего откинулась на спинку высокого кресла и приготовилась слушать.

Медведь встал. Прокашлялся в кулак и, стараясь говорить как можно торжественнее, обратился к сове:

— Ваша честь! Сегодня мы судим не человека. Не поэта судим мы…

Услышав эти слова, обезьяна вскочила с места. Закричала мужским голосом, что протестует – прежде чем засудить Романова-человека за то, что тот сделал, нужно засудить Романова-поэта за то, что тот, бездарь, написал.

— Послушайте, ваша честь, его вирши и вы сами поймете, о чем я!

Она высоко подняла голову и, размахивая рукой из стороны в сторону, громко процитировала:

— «Ты всем моим словам не верь и никому не верь, как мне…» Как вам это нравится, а? Или вот еще, пророческое… «Что теперь винить века, нравы правящего света? Видно, просто коротка жизнь российского поэта!..» Символично, не правда ли?

Обезьяна хотела прочесть еще что-то. Потом подумала, что не стоит испытывать терпение суда, и, театрально поклонившись сначала сове, потом палачу с медведем, села на место. И тут же добавила, что судить и казнить Романова надо прежде всего за то, а не за это.

— Ведь если судить и казнить за это, то когда ж судить и казнить за то?

Внимательно выслушав обезьяну, сова ударила молотком по черной дощечке на столе. Сказала, что еще одна подобная выходка – и защищать Романова станет некому.

— Надеюсь, господин адвокат, вы меня хорошо поняли?

— Так точно! – снова вскочила со своего места обезьяна. – Я, ваша честь, вас хорошо поняла, и я с вами, ваша честь, полностью согласна. Пусть будет так!