Книга Так сказала бабушка, страница 108 – Николай Владимирович Андреев

Сова снова ткнула молотком в сторону медведя.

— Продолжайте, господин обвинитель, мы вас слушаем.

— Спасибо, ваша честь! – ответил медведь. – Итак, господа, сегодня мы судим не человека. Не поэта судим мы, а явление, имя которому каждый из вас может придумать себе сам. Лично я придумать ничего не смог и по этой причине никак его не назвал… Впрочем, сказать я хотел о другом, о своем, о прокурорском, а именно… Если преступление, господа, стало явлением в нашем обществе – а оно им стало! – если оно нашло отклик в душах людей – а оно нашло! – значит, это преступление отвечало чаянью общества и его насущным потребностям, таким как вино, хлеб, зрелище, секс. А раз так, господа, то мы не можем не обратить на него своего высокого внимания и не отблагодарить совершившего его преступника какой-нибудь особо изощренной казнью.

— А общество осталось довольным наказаниями, какие мы вынесли остальным осужденным? – перебила сова.

— О да, ваша честь! – ответил медведь. – Оно пребывает в полном восторге.

— Что говорят?

— Они говорят, ваша честь, что так им и надо! Правда, есть тут одна закавыка, как некогда выразился один наш сладкоголосый подсудимый после оглашения смертного приговора…

В этом месте медведь замялся. Подбирая слова, пощелкал в воздухе пальцами и сказал, что обществу не совсем понравилась некоторая непоследовательность в действиях высшего суда.

— Понимаете, ваша честь! В городе за последние годы развелось столько всяких ворюг, взяточников, проституток, что оно не понимает, почему одних мы оставили без своего высокого внимания, а других приговорили к заслуженной каре? Как, например, того же Ребко – очень страшного преступника, или Кудрявцева, или Грушину с Дзержинской…

— Или Романова с Лемтюговым и Третьяковым, – ехидно подсказала обезьяна.

— Да-да, или Романова, – согласился медведь. – Который хоть и потрафил народу тем, что показал, как надо красиво прожигать жизнь, и даже какое-то время олицетворял собой явление, название которого я еще не придумал, но делал это так смачно, чертяка, что мне от зависти не терпится приговорить его к какой-нибудь особо мучительной казни.

— А мне не терпится его мучительно казнить, – пробасил из-за спины Романова палач.

— А мне – объявить протест! – крикнула обезьяна. – По причине того, что вердикт суда, который вашей честью не был официально вынесен, был заранее оглашен обвинителем!

Сова снова стукнула молотком по черной дощечке на столе.

— Протест принят. Обвинитель превысил свои полномочия и будет выдворен из зала суда.

Все, кто находился в зале, с немым удивлением уставились на сову.

— Я имею в виду в следующий раз, – добавила та. – Не сейчас, господа, в следующий.

Романов смотрел на то, что происходило у него на глазах, и не мог сообразить, что это. Сон? Бред? Комедия? Фарс?

«Театр! – решил он. – Все это театр абсурда. Декорация, костюмы, реквизит, монологи, диалоги, придурки в масках… Чего им от меня надо? Что я здесь делаю? Надо уходить».

Романов встал с табурета. Повернувшись к палачу, спросил, где тут выход.

Палач промолчал.

— Не хочешь разговаривать со мной? Или не можешь? Ага! Видимо, ни один ответ не вписывается в канву вашей пьесы. Понимаю. Ладно, найду сам. Не проблема.

Романов с вызовом похлопал палача по плечу. Повернулся спиной и пошел прочь.