Книга Зов первой Звезды, страница 6 – Ирина Серебрянская

— Жаль Игната, — продолжила старуха, не как соболезнование, а как констатацию большой потери для всего окружающего мира. — Не просто лекарь он был. А… балансир. Понимал язык и тела, и леса. Последний из настоящих. После него остались только рецепты да тени знаний. А теперь ты приехала.

Ася сжала кружку в ладонях, чувствуя, как знакомое, ночное чувство потерянности обостряется в этих стенах. Она выросла в маленькой квартире с бабушкой, среди запахов больничного антисептика и учебников. Лес, род, корни — всё это было абстракцией, почти сказкой. А теперь сказка обернулась тёплым деревом стола под локтями и пронизывающим взглядом старухи.

— Бабушка почти ничего о нём не рассказывала, — тихо призналась Ася. — Только что он был… необычным.

— Необычным, — фыркнула Нина. — Это мягко сказано. Он знал то, что в твоих городских больницах и не снилось. И охранял то, о чём городские и слышать не хотят. — Она перешла к главному. Её рассказ был не сказкой, а холодной, выверенной хроникой, будто она зачитывала строки из пожелтевшей летописи. Про людей, уходящих в лес по зову крови и возвращающихся «иными» — молчаливыми, зоркими, с проседью в двадцать лет и взглядом, прожигающим насквозь. Про клан, живущий по законам, более древним, чем любая человеческая власть. И про болезнь, что точит их род изнутри, как жук-древоточец.

— «Лунария», — произнесла старуха, и слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец. — Сила, ставшая проклятием. Кости ломит, разум мутит. И с каждым поколением — всё хуже. Дети слабее рождаются, а те, что посильнее, сходят с ума от боли при полной луне. Вырождаются.

Ася хотела возразить, сказать что-то про генетические болезни, про изоляцию популяции, но слова застряли в горле. Потому что старуха смотрела на неё так, будто видела насквозь — и её дипломы, и её городскую спесь, и ту самую трещину незнания, что пролегла через всю её жизнь.

— Альфе ихнему нужна пара, — тихо, но чётко выговорила Нина. — Не для любви там глупой. Для выживания рода. С чистым сердцем — чтоб чужая ихняя хворь не тронула. Да со светлой головой — чтоб разумом, а не одной силой звериной, их вести. Целительница. Тот, кто может лечить не только тело. Дед твой… он как мост был между ними и нашим миром. Лечил, чем мог, успокаивал. Сдерживал. А теперь моста нет. — Она пристально посмотрела на Асю. — А посох его, говорят, только к родной крови руки подпускает. И к избранной душе. Ты Игнатовна. Кровь его в тебе течёт, хоть и разбавленная городской жизнью. И посох тебя признал. Может, не случайно ты здесь, в его доме, оказалась? Может, ты та самая? Не по чьему-то выбору, а по праву крови и наследия?

Внутренние сомнения Аси взметнулись вихрем. «Чушь. Деревенский фольклор, помноженный на моё же подсознательное желание обрести корни. Я врач, я здесь, чтобы закрыть гештальт с прошлым, а не чтобы стать «невестой» для какого-то лесного культа.** Но под этим напором рациональности копошилось другое. Воспоминание о том, как посох в её руках будто согревался, становясь не чужим предметом, а чем-то… родным. О деде-загадке, чью профессию она, сама того не желая, продолжила. И о странном чувстве, будто эти стены, этот лес — не чужие. Будто в них есть пустота, оставленная Игнатом, и эта пустота зовёт её по имени, которого она даже не знала.