Книга Зов первой Звезды, страница 5 – Ирина Серебрянская

Он забормотал, почти бессвязно, про сны, про шум в ушах, похожий на волчий вой, про то, как боль обостряется, когда луна становится круглой. Ася слушала, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она выписала ему успокоительные травы, рекомендацию обратиться в райцентр к неврологу. Мужик взял бумажный сверток, кивнул, и у самого выхода обернулся.

— Дед ваш понимал. Не гнал. Спасал, чем мог. — И, опустив голову, вышел, оставив после себя запах пота, боли и чего-то дикого, угасшего.

Ася долго смотрела на дверь. «Ипохондрия, психосоматика, — твердила она себе, будущий врач. — Массовая истерия на почве местного фольклора». Но пальцы сами потянулись к посоху у печки. Дерево было прохладным и успокаивающе шершавым.

Второй визит был тихим. Молодая, испуганная женщина буквально втолкнула в горницу мальчика лет семи. Лицо её было бледным, глаза бегали по углам, будто выискивая что-то в тенях.

— Петька, покажи тёте руку.

Мальчик нехотя протянул руку. От локтя до запястья, по внутренней, нежной стороне, шли три ровные, почти параллельные царапины. Неглубокие, но свежие. Ни кошка, ни сук так не оставят.

— Во сне, — прошептала мать, наклонясь так близко, что Ася почувствовала запах её страха — кислый, пронзительный. — Просыпается — а они уже тут. Каждую ночь в новом месте. Спит, не шелохнётся, а они… появляются.

Ася обрабатывала царапины, стараясь быть профессиональной, рациональной. «Сомнамбулизм. Невротическое расстройство. Ребёнок сам…»

— Это Вильки, — вдруг совсем тихо, губами, произнесла женщина. Она схватила Асю за руку, и тара её пальцы были ледяными. — Они чуют слабость. Чуют, где род истончился, где нет защиты. Они метят. Чтобы потом увести.

— Кто такие Вильки? — спросила Ася, высвобождая руку.

Женщина лишь покачала головой, схватила уже обрадованного Петьку за плечи и почти выбежала из избы, оглянувшись лишь раз на пороге. В её взгляде было не благодарность, а что-то вроде жалости. И предупреждения.

Вечером пришла старуха Нина, соседка, принесла глиняный горшок с парящими пирожками и свою особую сушёную мяту для чая. Сидели за столом при керосиновой лампе. Нина пила чай неспешно, её морщинистое лицо казалось картой этого леса, этих мест.

— Ну что, городская, испугалась? — спросила она наконец, и в её глазах блеснула не насмешка, а усталая мудрость.

Ася рассказала про больного с ломотой и про мальчика с царапинами. Про шепот про «Вильков». Нина слушала, кивая.

— На Игната похожа, — наконец сказала старуха, прищурившись. — Во взгляде. Тот же упрямый, цепкий огонёк. Хоть и выросла в городе, среди асфальта да машин.

Ася слегка вздрогнула. Имя деда, произнесённое здесь, в его доме, звучало как отзвук давно забытого колокола. Бабушка-медсестра в городе почти не говорила о нём. «Твой дед Игнат жил далеко, в лесной деревне. Был знахарем. Ушёл из жизни давно. Нечего копаться в прошлом», — отрезала она на все вопросы. Но Ася знала. Знание это было смутным, обрывочным: корни семьи здесь, в этой глуши; дед, которого она никогда не видела, — местный лекарь, почти легенда; родители, чьи имена и лица стёрлись в бабушкиной памяти (или в её нежелании помнить). Она приехала сюда не только разобрать рухлядь, но и поймать призрак собственной истории. Теперь этот призрак смотрел на неё глазами старухи Нины.