Книга Зов первой Звезды, страница 4 – Ирина Серебрянская

* * *

Ночь навалилась на деревню чёрной, тяжёлой массой. Такой темноты Ася никогда не видела. В городе ночь всегда была освещена — фонарями, окнами, неоном. Здесь тьма была абсолютной, живой и давящей.

Она легла на ту самую койку, не раздеваясь, укрывшись своим тонким городским одеялом поверх пальто. Тишина была не благословенной, а физически болезненной. Она давила на барабанные перепонки, заставляя слышать собственное бешено колотящееся сердце, шум крови в ушах. И сквозь этот звон пробивался ветер. Он выл в щелях сруба, скрипел ветвями сосен, и этот вой был настолько одиноким и пронзительным, что казалось, плачет сама земля.

Ася лежала, глядя в потолок, который терялся во мраке. Сомнения, которых она не позволяла себе днём, набросились на неё стаей голодных псов. Что она здесь делает? Кому нужна её наука среди этих суеверий и этой безнадёжности? Она потратила жизнь на то, чтобы стать хирургом, а стала… фельдшером в конце света. За что? За честность? Бабушка была бы разочарована. Или горда? Ася не знала.

И тогда, поверх воя ветра, донёсся другой звук. Далекий, но чёткий. Не ветер. Вой. Настоящий, животный, полный дикой, первозданной силы. Он шёл из глубины леса, нависавшего над деревней чёрной стеной. Он не был агрессивным. Он был… зовущим. И леденящим душу.

Ася замерла, вцепившись пальцами в края одеяла. Внутри всё сжалось от первобытного страха. Но рядом, сквозь страх, пробилась странная, острая мысль. Не «какой ужас». А «что это»? Какая анатомия гортани производит такой резонанс? Какое животное?

Она была одна. Всем была одна. Но в этой кромешной тьме, под этот ледяной вой, её внутренний стержень, выкованный одиночеством и бабушкиными заповедями, не согнулся, а лишь закалился. Она зажмурилась.

— Ладно, — прошептала она в темноту, себе и этому незнакомому миру. — Я здесь. Начали.

А за окном, в непроглядной черноте тайги, чьи-то невидимые глаза, казалось, услышали этот шёпот и внимательно, с холодным интересом, наблюдали за огоньком свечи в окне её избушки — единственной точки жизни в море мёртвого сна.

Первое утро в старой избушке началось для Аси с запаха сушёных трав и пыли. Она разбирала ящики, расставляла склянки на полках, которые сама же накануне выстругала из старых досок. Мысли путались: дед, город, брошенный университет, этот странный посох, который она упрямо прислонила к печке. Зачем он ей здесь, в этой глуши?

Тишину разрезал скрип калитки.

Вошедший мужчина был похож на сломанное дерево. Лет пятидесяти, широкий в кости, но движения резкие, скованные, будто каждое причиняло боль. Он не сел на предложенный стул, а остался стоять посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки.

— Ломит, — выдавил он хрипло, не глядя в глаза. — Все кости. Особенно… перед полнолунием.

Ася почувствовала напряжение, исходящее от него волнами. Велела показать язык, попробовала взять пульс. Кожа на его запястье была сухой и обжигающе горячей. Пульс бился частой, неровной дробью. Она заглянула в глаза — зрачки были неестественно широкими, почти не реагировали на свет из окна.

— У вас температура. Сильный жар, — осторожно начала она. — Нужно…

— Не температура! — он резко дернул головой, и в его глазах мелькнула настоящая животная мука. — Он… зверь внутри. Он шевелится. Кости хотят… иначе.