Книга Зов первой Звезды, страница 19 – Ирина Серебрянская

Потом он поднял на неё глаза. Человеческие глаза. Серые, измученные, бездонные. В них не было ни торжества, ни упрёка. Был только один, исчерпывающий вопрос, прозвучавший беззвучно, но понятнее любого крика.

И Ася, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, просто кивнула. Медленно. Потому что верить уже было не во что. Вера была не нужна. Она видела. И этот образ, этот звук, этот запах навсегда впились в её память, выжигая в ней прежнюю жизнь и оставляя после себя только леденящую, неоспоримую реальность. Реальность, в которой оборотни были не сказкой, а диагнозом. А она — единственным, кто, возможно, мог понять в нём хоть что-то.

Шок, как ледяная вода, обжигает, но потом приходит онемение. А онемение у Аси сменилось странной, хищной ясностью. Её мир перевернулся, но разум, вместо того чтобы сломаться, зацепился за единственное доступное ему спасительное ремесло: анализ.

Она достала с полки толстый, клеёнчатый блокнот с городской аптеки, купленный когда-то для конспектов. На первой странице, твёрдым, чётким почерком, она вывела: «Наблюдения. Предварительный диагноз: «Лунария» (термин местный). Субъект М.» И поставила дату. Это был акт отчаяния и спасения. Пока она записывает, классифицирует, строит гипотезы — она не сходит с ума. Она работает.

Первый пациент пришёл в полдень, постучавшись робко, не так, как в первый раз. Теперь в его взгляде сквозь боль читалось что-то вроде робкой надежды. «Девка Игнатова, говорят, дотошная…»

— Садитесь, Семён Иванович, — голос Аси звучал ровно, профессионально. — Расскажите подробнее. Где именно ломит? Характер боли — ноющая, острая, рвущая?

Она вела опрос, склонившись над блокнотом, тщательно записывая. Потом перешла к осмотру. Её пальцы, холодные и уверенные, прощупывали его суставы, ища отёков, деформаций. Кожу на сгибах локтей и коленей она изучала под лупой, замечая невидимые глазу сеточки микротрещин, похожих на сухую землю.

— Дышите глубже. Не дышите.

Она слушала его лёгкие и сердце стетоскопом. Ритм был неровным, с внезапными экстрасистолами, как спотыкания.

— Я возьму у вас кровь, — заявила она, уже доставая жгут и одноразовый шприц (небольшой запас из городской аптечки).

Семён побледнел, но кивнул. Игла вошла в вену. Кровь была… темнее обычного, гуще. Она набрала две пробирки, аккуратно промаркировала их: «С-1. 16.10. Состояние: предтрансформационное?»

— И… последнее, — Ася достала небольшой светодиодный фонарик. — Посмотрите прямо перед собой.

Она посветила ему в глаза, наблюдая за реакцией зрачков. Они сузились, но медленно, с заметной задержкой. А при взгляде в сторону заметил лёгкий, почти невидимый тремор радужки. «Признаки нарушения иннервации глазодвигательных мышц, возможное давление на зрительные нервы в изменённом состоянии черепа», — тут же набросала она в блокноте.

Провожая Семёна, она вручила ему пакетик с обычными успокоительными травами (пустырник, валериана) — плацебо для его человеческой части, и строгий наказ отмечать в календаре дни, когда боль усиливается, и любые изменения в восприятии запахов или звуков. Он ушёл, унося с собой чувство, что его, наконец, не просто выслушали, а начали по-настоящему исследовать.

Запись от хх. хх. хххх: «Пациент С. (муж., ~50 л.). Вне приступа: температура 35.8, тахикардия (100 уд./мин), гиперрефлексия. Психосоматика? Нет. При детальном осмотре ладоней — микротрещины на подушечках пальцев, эпителий заметно грубее. Возможно, рудиментарное ороговение. Перед «полнолунием» (самоописание) сообщает об обострении обоняния («воняет вся деревня, мясом и страхом»), светобоязни. Гипотеза: гиперстимуляция парасимпатической нервной системы. Но чем?»