Книга Спор на любовь, страница 142 – Рия Адри

— Да.

Кирсан усмехнулся с пола.

— Видите, отец, ведьмы полезны. С ними род сразу учится быстрым решениям.

— Молчи, — сказал старший Рейд.

— С удовольствием. Рука горит.

Я посмотрела на Кирсана.

Он поймал мой взгляд.

— Не жди красивого раскаяния, Вельская.

— Уже говорили.

— Я всё ещё мерзавец.

Воздух между нами стал острее. Я выпрямилась, возвращая себе ту самую вежливость, которая иногда спасала лучше щита.

— Заметно.

— Но замки сниму.

— Хорошо.

— И пари… — он поморщился, будто слово стало неприятнее ожога. — Пари сгорело?

Марьяна резко подняла журнал.

— Запись: после принятия нового договора все пункты пари признаны ничтожными, так как строились на давлении, угрозе группе и старых механизмах удержания.

Кирсан кивнул.

— Справедливо.

Демьян, который до этого молчал, сказал:

— Нет.

Все повернулись к нему.

Он стоял у стены, но голос прошёл по залу ясно.

— Недостаточно.

Ректор нахмурился.

— Что именно?

Демьян подошёл к центру совета. Не ко мне. К столу. К регистру. Там всё ещё лежал его браслет, тусклый после принятия нового договора. Чёрный металл потерял часть прежнего блеска, но не рассыпался. Стал другим: проще, строже, без грязно-золотых следов.

— Пари нужно отменить публично перед старшим курсом, — сказал Демьян. — И сообщить, что каждый, кто участвовал, будет наказан. Не за шутку. За попытку превратить волю адептки Вельской в предмет выигрыша.

В зале стало тихо.

Я смотрела на него.

Он не смотрел на меня.

И опять это было важно.

Демьян говорил не для того, чтобы я увидела его хорошим. Он говорил в тот зал, где вчера началась первая публичная демонстрация. Туда, где карточка с моим именем стояла у его места. Туда, где все услышали “личный отбор” и начали строить слухи.

— Вы готовы назвать себя первым нарушителем? — спросил ректор.

— Да.

— При старшем курсе?

Тишина после реплики оказалась слишком выразительной. В ней сразу стало видно, кто ждёт моего ответа, а кто уже пытается просчитать последствия.

— Да.

— Это ударит по вашему статусу.

— Он уже заслужил.

Торн медленно кивнул.

— Запишу.

Я почувствовала странную слабость в груди.

Ника решила, что это медицинское, и тут же поднесла к моим губам флакон.

— Пей.

— Это не…

— Пей.

Я выпила.

Горько.

Очень.

— Что это?

— Чтобы ты не упала от переутомления и упрямства.

— Упрямство лечится?

Сольвей прижала чехол с Рябинкой к груди. Внутри тихо шевельнулся лист, будто даже растение понимало, что разговор стал опаснее.

— В твоём случае нет. Но переутомление снизим.

Марьяна тихо рассмеялась.

После совета нас отправили в восточную башню.

Официально — отдыхать.

Фактически — под охрану, потому что академия после раскрытия Чистого Шторма гудела как потревоженный улей. Старшие рода требовали объяснений, преподаватели проверяли старые контуры, магистры бегали между архивами, а адепты пытались выстроить из слухов новую картину мира.

Восточная башня встретила нас теплом.

Настоящим.

Камин горел ровно, лампы светили мягко, зелёный ковёр больше не казался нежилым. На стене у входа, где вчера висела пустая табличка, появилась новая надпись:

Восточная башня экспериментальной группы ведьм-контурниц. Вход по согласию старосты или ректорскому приказу.

Кира прочитала вслух.

Потом сказала:

— Уже лучше.

Сольвей погладила Рябинку.