Книга Истинная для бывшего мужа-дракона, страница 88 – Рия Адри

Грудь сжалась.

— Вы правда стараетесь хорошо.

— Передай матери при следующем разговоре.

— Передам.

Он поднялся.

— Отдыхай, Лина.

— Арвен.

Он остановился.

Я тоже встала. Подошла к нему медленно, потому что тело и правда устало, а гордость сегодня уже отработала сверх положенного. Остановилась совсем рядом.

— Можно, — сказала я.

Он понял не сразу.

Потом взгляд стал таким бережным, что я едва выдержала.

— Уверена?

— Да.

Он обнял меня осторожно.

Не сильнее, чем я позволила. Но достаточно, чтобы я почувствовала: он здесь. Живой. Тёплый. Не владелец моей судьбы. Мужчина, рядом с которым я сама сделала шаг.

Я положила лоб ему на плечо.

— Я всё ещё боюсь, — призналась я.

— Я тоже.

Он сказал это так тихо, что я могла бы сделать вид, будто не услышала.

Но услышала.

И осталась в его руках ещё на несколько вдохов.

За окном столица шумела новым законом.

А в маленькой комнате за залом Совета я впервые за долгое время позволила себе не выбирать, не спасать, не доказывать.

Просто стоять рядом с тем, кого выбрала.

Эпилог

Эпилог

Через три месяца лечебница в Лиорне снова открыла двери.

Не такая, как раньше.

Та, прежняя, сгорела вместе с полками, травами, старым столом и кружкой Мары, которую она, по её словам, “терпеть не могла, но всё равно жалко до слёз”. Новая лечебница стояла на том же месте, но окна сделали шире, стены укрепили светлым камнем, а над входом повесили простую деревянную вывеску:

Дом лечения Лины.

Без фамилии.

Без рода.

Без чужого герба.

В первый день Мара пришла раньше всех, устроила в приёмной такой порядок, что даже я боялась сдвинуть банку с мазью на палец в сторону. На ней было серое платье, белый передник и тонкий браслет хранителя на руке. Линия больше не болела. Мост к маме открывался редко, коротко, под защитой Самуила и печати Лаурис, но этого хватало.

Мама жила.

Моё прежнее тело спало в больнице, стабильное, с кулоном на груди. Врачи называли это странным улучшением и спорили о шансах. Мама больше не сидела у кровати каждый день с утра до ночи. Она приходила, говорила со мной через ласточку, ругалась на врачей, училась жить дальше и каждый разговор заканчивала одной фразой:

— Живи там хорошо. А если дракон начнёт чудить, я всё ещё помню про табуретку.

Арвен каждый раз слушал очень серьёзно.

Элира осталась в доме Севрины.

Поместье Саан переименовали не сразу. Сначала Совет спорил, родовые старейшины возмущались, какие-то дальние родственники пытались заявить права на стены, но дом уже выбрал хозяйку. Белые ветви Севрины цвели даже зимой, и ни одна старая чёрная линия больше не откликалась на мужской приказ.

Элира носила новое лицо всё увереннее. Иногда писала мне письма — аккуратным почерком, уже без страха, что их найдёт отец. Ная спала в малой комнате памяти. По словам Элиры, серую чашку без ручки она велела поставить у окна, и иногда в ней появлялось тепло. Значит, Ная видела сны.

Калисту судили долго.

Она молчала большую часть заседаний. Иногда улыбалась. Иногда бросала на меня такие взгляды, что стражи Рейс напрягались. Но цепей у неё больше не было. Ни золотых, ни алых. Только храмовые, синие, честные. Малхара судили отдельно. Он говорил много, красиво, ядовито. Лаурис слушала, записывала и каждый раз отвечала фактами. Я начала подозревать, что это для неё личная форма удовольствия.