Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 50 – Юлия Арниева

— Оживет, мистер Хоббс.

Домой мы вернулись в ранних сумерках, и вечер я провела в кабинете, разбирая почту, которую привез из Норвича посыльный.

Письмо Финча я перечитала дважды. Поиски в Обществе гражданских инженеров принесли плоды: нашелся некий мистер Сэмюэл Радд, тридцати двух лет, механик-самоучка из Ланкашира, ставивший водяные колеса и насосные машины при прядильных мануфактурах, а после размолвки с хозяевами перебравшийся в Лондон. Люди отзывались о нем двояко: голова светлейшая, руки золотые, характер несносный, с заказчиками спорит, чертежи переделывает по-своему. «Осмелюсь заметить, миледи, — суховато прибавлял Финч, — что последнее обстоятельство, ставшее причиной отказа трех почтенных фирм, в Вашем случае может оказаться скорее достоинством». Радд был согласен приехать в Норфолк после двенадцатого. Я улыбнулась и отложила письмо в стопку срочных: насосные машины. Финч, сам того не зная, нашел мне человека ровно под мою бочку на мансарде.

Мэри отчитывалась о празднике в Саутуорке на трех страницах, и сквозь ее ровный почерк так и рвалось наружу удовольствие: столы ломились, окорока удались, Барнс перепел всех и охрип, старик Коллинз сказал тост за хозяйку и прослезился, а пряников не хватило, хотя пекли с запасом, и пришлось спешно посылать за второй порцией. Производство работало исправно, новые женщины в разделочном выровнялись, кровлю над угольным складом перестелили.

Третье письмо было от Шарлотты, и от него теплело в руках. Кузен Кристофер прибыл в Лондон двадцать третьего, оказался человеком прямым и добрым, долги покойного отца перед Крейном выкупил в первый же день, не торгуясь, и сэр Уолтер, по словам Финча, принял деньги с улыбкой висельника. Матушке Шарлотты он снял дом в Кенсингтоне; саму ее звал вести хозяйство и обещал вывозить. «Я знаю, миледи, кому обязана всем этим, — заканчивала она, — и не нахожу слов. Располагайте мною всегда».

Я сидела в тот вечер над письмами, над инженером, пряниками и устроенной судьбой Шарлотты и думала, что мой год, начавшийся в душной комнате в Роксбери-холле, заканчивается, пожалуй, неплохо. Зря думала. Сглазила.

Назавтра, едва пробило полдень, во двор Хавершем-холла вкатилась незнакомая дорожная карета, забрызганная грязью до самых окон, и Фентон, войдя в малую гостиную, доложил тоном, каким объявляют о наводнении:

— Мистер Уолтер Хавершем, милорд.

Граф, читавший у камина, медленно опустил газету.

— Та-ак, — протянул он, и в этом коротком звуке смешались скука и насмешка. — Недели не прошло. Раньше он не баловал меня визитами чаще раза в год… Просите, Фентон. И велите накрыть обед: дурные вести лучше выслушивать сытым.

Кузен Уолтер оказался господином лет пятидесяти пяти, грузным, с породистым хавершемовским подбородком, утонувшим, впрочем, во втором, и с особой багровостью лица, какую наживают портвейном и негодованием. Войдя, он направился к графу с распростертыми объятиями, был остановлен сухим кивком на расстоянии трех шагов, сбился и поздравления свои произнес уже скомкано, кланяясь мне и одновременно ощупывая меня взглядом, как ощупывают купленную за глаза лошадь.

— Кузина… графиня. Счастлив. Мы с миссис Хавершем были, признаться, поражены… то есть осчастливлены… Сюзанна рвалась ехать сама, но ее свалила простуда.