Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 49 – Юлия Арниева

Я смотрела, как он работает, и узнавала его с новой стороны. У каждого дома повторялось одно и то же: хозяин выходил к воротам, кланялся без подобострастия, граф осведомлялся о здоровье, о скотине, о крыше, и по вопросам было ясно, что он помнит все: у кого в том году пала корова, чей сын ушел во флот, у чьей жены была горячка. Ему отвечали обстоятельно, глядя в глаза. Эти люди не любили его той умильной любовью, о которой пишут в назидательных книжках; они его уважали, давно и заслуженно, и моя лондонская копилка сведений о собственном муже пополнилась еще одним немаловажным фактом.

На третьем дворе я уговорила его повернуть домой, остаток коробок взялась развезти сама, и граф, поломавшись для виду, согласился подозрительно легко: похоже, ему хотелось, чтобы деревня посмотрела на новую хозяйку без него.

Со мной поехали Дик и Фентон. Дальняя часть деревни лежала у самого канала, и туда-то мне и было нужно.

Канал я увидела с горбатого каменного мостика и долго стояла, глядя вниз. Когда-то здесь шла жизнь: широкое русло, обложенные камнем берега, бечевник для лошадей, тянувших баржи. Теперь воду затянуло бурым льдом, из-подо льда торчали камыши, целые острова камышей посреди фарватера, и было видно, что летом тут не пройдет и плоскодонка. Шлюз ниже моста стоял с перекошенными воротами, одна створка вмерзла в ил навечно.

— Лет двадцать как захирел, миледи, — степенно пояснил Фентон, проследив мой взгляд. — При покойном старом графе по нему ячмень возили в Линн, и обратно уголь, и лес. А потом тракт замостили, перевозчики сбили цену, и баржи стали невыгодны. Его сиятельству канал был без надобности, своего зерна на продажу мы почти не возим, вот и забросили. Смотрителю шлюза, старому Хоббсу, милорд, впрочем, жалованье по сей день платит. Говорит, не Хоббс виноват, что канал умер.

Сам Хоббс, кряжистый дед с лицом, как печеное яблоко, вышел к нам из сторожки у шлюза, принял свою коробку с достоинством отставного адмирала и на мои расспросы оживился так, что его было не остановить. Он помнил канал живым: и сколько барж проходило за день, и какая осадка была у самой большой, «Доброй Бетси» с четырьмя сотнями мешков ячменя, и где русло держит глубину по сей день, а где затянуло наносами. Затем он повел нас на шлюз, потыкал клюкой в обмерзшие ворота, объясняя, что нижняя пара сгнила вовсе, а верхнюю можно спасти, если перебрать до ледохода, и что камень в стенках добрый, дедовский, простоит еще сто лет. Дик лазал за ним по обледенелым ступеням, заглядывал, мерил шагами, и оба, старый и бывалый, спелись так, что под конец заспорили о плотницких скрепах, начисто позабыв обо мне.

Я не мешала. Стояла на мостике, смотрела на бурый лед, на камышовые острова, и в голове у меня сами собой щелкали костяшки счетов: вот по этой воде, если поднять шлюз и прочистить фарватер, пойдут весной баржи с кирпичом и трубами для моих строек, а осенью, бог даст, со свеклой к заводу. Сухим путем такие грузы озолотят возчиков и разорят меня. Аренда на девяносто девять лет, казавшаяся Финчу красивой юридической фигурой, стояла сейчас передо мной во льду и камышах, и работы тут было года на два.

— Оживет канал, миледи? — спросил под конец Хоббс, и в выцветших его глазах мелькнуло что-то совсем молодое.