Книга Босс. 45 – баба ягодка опять, страница 111 – Арина Арская

Его рука задирает мою блузку. Нетерпеливо, почти грубо сминает между ног кружево трусиков в сторону.

Миша находит меня, не промахивается. Врывается одним движением. Я вскрикиваю ему в рот. От неожиданности, от этой сладкой боли, от того, как невыносимо хорошо.

Новым движением выбивает аоздух выбивает из легких. Я вижу только его лицо надо мной. Искаженное, с расширенными зрачками с прикушенной до крови губой и с каплями пота на висках.

Я сейчас не женщина. Я — самка. Голодная, дикая самка, которую пятнадцать лет морили голодом.

Он рычит мне в шею. Стол подо мной ходит ходуном.

В этом мире сейчас есть только он. Только его тяжелое дыхание, его рот, его руки.

Меня накрывает первой волной неожиданно. Остро, сильно, вышибая дух. Кричу громко, не стесняясь, не думая о том, что за дверью Марина, что нас могут услышать. Это мое физическое женское освобождение.

Оно пронзает больно и сладко одновременно, очищая, выжигая весь накопившийся негатив.

Михаил глухо рычит мне в плечо. Заполняет меня густым жидким жаром.

Мы замираем. Наши тяжелые, хриплые вдохи и выдохи смешиваются в одно дыхание.

Я лежу на столе. Реальность возвращается. Разум проясняется.

Что мы наделали?

Господи… Что мы только что натворили?

Он медленно отстраняется и заглядывает мне в лицо. В его глазах я вижу ту же растерянность, то же ошарашенное непонимание.

Зрачки всё еще расширены, губы припухшие, на подбородке размазана моя помада.

Я смотрю на него и не моргаю. Миша открывает рот, чтобы что-то сказать, а я не даю. Я бью кулаками в его груд.

Он даже не вздрагивает, только смотрит еще более ошарашенно. Я толкаю его, бью, пытаясь скинуть с себя.

— Пусти! — голос срывается на хрип.

Он, кажется, не понимает, что происходит, но всё же подчиняется. Отступает, давая мне свободу.

Я сползаю со стола. Ноги дрожат, подкашиваются. Я едва не падаю, вцепившись рукой в край столешницы. Распрямляюсь.

Дрожащими руками я я поправляю кружева на бедрах, нащупываю край юбки, спутанной где-то на талии и рывком натягиваю ее вниз.

Сдуваю с лица спутанные, влажные от пота пряди волос. Они липнут к щекам, к шее.

Миша так и не шевелится. Смотрит на меня, замерев. Аккуратно заправляю его хозяйство обратно в штаны и застегиваю ширинку, не моргая вглядываясь в глаза.

Он смотрит на меня всё с тем же выражением абсолютного, детского непонимания.

Я похлопываю его ладонью по его колокольчикам. Улыбаюсь деловито:

— Ну что ж, Михаил Валентинович, — говорю я. — Теперь можно и к холодному нейтралитету прийти.

Встаю. Разворачиваюсь. И шагаю к двери, чеканя шаг по разбросанным бумагам. Каждый удар каблука о паркет — выстрел.

— Вера…

Я не останавливаюсь. Хватаюсь влажной ладонью за ручку двери.

— Вера! — говорит громче.

Я всё же оборачиваюсь. Вскидываю бровь, изображая само спокойствие.

— Что, Михаил Валентинович? — мой голос звучит ровно, но внутри всё дрожит, всё кричит. — Вы готовы признать, что ваши слова о холодном нейтралитете были поспешными?

Возмущенно заправляет рубашку в брюки.

— Вера, — он делает шаг ко мне. — Ты что, меня сейчас… использовала?

Я замираю.

— Ты что, — он запинается, качает головой, будто сам не верит в то, что говорит. — Ты сейчас меня отлюбила в плохом значении этого слова, что ли?

Щеки вспыхивают огнем. Господи, как это вульгарно звучит. И как… точно.