Книга Пончик с озорным прицепом, страница 47 – Инга Максимовская

медвежонка без уха. Я врала ему, что это последний подарок его папы. Я врала всю жизнь. И я

страшно устала.

— Ваня, послушай...

Мой мальчик срывается с места, бежит в свою комнату. Я точно знаю, что сейчас он залезет в

шкаф, как это делает всегда, когда ему страшно или ужасно плохо. И я буду сидеть на полу

возле гардероба... Только вот обычно я знаю, что сказать. А сегодня... Сегодня нет у меня ни

слов, ни сил...

— Я так понимаю, бутерброд можно мне и второй съесть, — словно хлыстом бьет меня в спину

насмешливый окрик. — Правды-то все равно от тебя не дождешься. Ты же врушка.

— Да подавись ты, — сиплю я. Спотыкаюсь о брошенного медвежонка-предателя.

Я молча сижу у шкафа, из которого несутся тихие всхлипывания. И не знаю, какие слова сейчас

нужно говорить. Но внутренне понимаю, что лучше пока молчать. Мой сын все поймет.

— Вань, послушай, — наконец не выдерживаю я. — Нам же хорошо с тобой. Ты прости меня, я

просто хотела...

— Уйди, — снова всхлипывает мой маленький, мой любимый, мой Ванечка. Я когда его на руки

взяла впервые, осознала, что он моя жизнь. Что я не одна больше. И что он меня не предаст,

единственный. А получается, я его предала и обманула.

— Ты прости меня. Я хотела тебя уберечь, понимаешь?

Снова всхлип и тишина. Такая звенящая, что ушам больно. Дверь в комнату тихо скрипит. Пусть

это не Даров будет, Господи. Пусть он просто оставит нас в покое.

— Слышь, ушастый. Я спать хочу смертельно. А вы тут расположились. Не дом, а шкатулка с

погремушками.

— Ты плохой, — всхлипывает мой сын в шкафу. Надо же. Меня он не удостоил ответом.

— Я-то? Да нормальный я. Честный просто, — хмыкает этот «честный» мерзавец. Валится в

кресло-мешок. Интересно, как он с него вставать будет с костылями своими? Я точно не стану

помогать. — Слушай, взрослые иногда такую дичь творят, ужас. Особенно мамы. Но они просто

пытаются защитить. Черт, что я несу? Выходи и проваливай. В садике уже всю кашу поди съели

без тебя. И я отдохну от вас. Ты же до вечера будешь горшок полировать в этом детском аду.

— Сам ты... гадкий дядька, — распахивает дверцу шкафа Ванечка. — И мама у меня самая

лучшая. И она не обманывала, а хотела, чтобы я не думал, что у меня папа плохой. Он же

плохой, мам? Я не буду как он.

Мой мальчик обвивает ручками мою шею. И я чувствую, как слезы обжигают щеки.

— Ну и славно. Разобрались. Иди, корми сокровище свое. Готовишь ты, конечно, фуфлово.

Слышь, ушастый, на какао налегай. Какао норм.

Пока Ванюша пьет какао, я возвращаюсь в оккупированную Даровым детскую. Как я и

предполагала, подняться из кресла он не смог. Так и сидит, уставившись в потолок.

— Не за что, — хмыкает мой персональный кошмар.

— В смысле? — ошарашенно спрашиваю я.

— Ну я же помог тебе с сыном.

— Ты? Если бы не ты, ничего бы не было. Ты...

— Слушай, а его отец вообще в курсе, что у него есть сын?

Еще немного, и у меня остановится сердце. Даров смотрит, как мне кажется, прямо в мою душу.

Серьезно смотрит, обжигающе. Слишком пристально.

— Он ему не нужен. Этого достаточно.

— Жаль. Слушай. Мне бы нужен был. Но увы, я бесплоден.

Дышу. Через раз дышу. Господи, он играет со мной. Или...?

— Ты ведь знала, поэтому ты...

— Мне пора, — перебиваю я Дарова. Он заблуждается, не бесплоден он. Но мне на руку его эта