Книга Огонь. Эйвери и Ривер, страница 48 – Ребекка Яррос

Ненависть. Это слово острым ножом вонзилось мне в грудь, и мое сердце истекало кровью, заливая деревянный пол, точно рана была вполне реальной.

— Ты действительно решила со всем покончить…

— У меня нет выбора.

Я покачал головой.

— У тебя есть выбор, просто ты отказываешься его делать. Я не говорю, что выбирать легко, но выбор у тебя точно есть. А вот у меня – нет, только и остается молча смотреть, как ты режешь меня на части из-за того, что не хочешь дать себе чертов шанс!

— Да нет у меня никаких шансов! Все предопределено.

— Ты не знаешь, что может случиться за зиму. Понятия не имеешь. Ты, как всегда, позволяешь отцу собой манипулировать. Ты раз за разом ставишь чужие интересы выше своих. Как твой друг, я молча терпел это. Но между нами больше чем дружба, я люблю тебя и не могу в стороне наблюдать, в какой тупик ты себя загоняешь.

— Я и не хочу, чтобы ты наблюдал. Я хочу, чтобы ты уехал.

— Какого черта ты вообще решила, что вправе делать за меня такой выбор?!

— Ты как подросток, который мчится на машине к обрыву, зная, чтó впереди, но отказываясь свернуть или хотя бы остановиться!

— А ты так боишься обрыва, что и не пытаешься найти объезд, – бросил я в ответ.

— Ты вообще понимаешь, что случится, когда ты доедешь до края? Ты упадешь. Умрешь. Разобьешься.

— А может, взлечу? Эйвери, черт возьми, почему с тобой все должно быть так сложно? Почему ты не даешь просто любить тебя?

Она посмотрела на меня так, будто я ее ударил; огромные глаза наполнились слезами. Мы стояли друг напротив друга, и наступившую тишину нарушали лишь тяжелое биение моего сердца и стук крови в ушах.

— Я не хотела, чтобы все так закончилось, – прошептала она.

— Ага, а я вообще не хотел, чтобы это заканчивалось.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Она кивнула и пошла к выходу. Остановилась у двери, обернулась.

— Прощай, Ривер.

Я боролся с собственными инстинктами, которые все как один кричали, чтобы я побежал за ней и привел в чувство поцелуями, заставил поверить, что мы справимся. Однако мне надоело уговаривать ее хотя бы взглянуть на другие возможности. Она сделала выбор.

Все мои мускулы напряглись и занемели, когда я сказал то, что ей было нужно:

— Пока, Эйвери.

Стук закрывшейся двери эхом пролетел по каждой клеточке моего тела. И только тогда я нашел в себе силы сказать то, что было нужно мне:

— Я люблю тебя.

Будущее, которое я планировал, о котором мечтал, которого так желал, растаяло. Мое сердце разбилось вместе со стаканом, который я швырнул о стену; вода стекала и впитывалась в краску.

— В больнице я, а еле живой выглядишь ты, – сказал отец, когда я вошла в палату.

— Отвяжись от нее, Джим, – попросила тетя Дон, сидящая в кресле возле его кровати. – Милая, у тебя все хорошо?

— Все хорошо, – повторила я, как неизменно отвечала все эти три дня с момента расставания с Ривером.

Я отвечала так на работе, когда люди спрашивали, почему у меня красные глаза. Сказала так Эдди, вошедшей, когда я невидящим взглядом пялилась в пространство перед собой и думала о нем. Говорила себе, когда чувствовала, как мои стены рушатся, выпуская на волю эмоции, в которых все было совсем не так хорошо.

— Хорошо или нет, а выглядишь ты просто ужасно, – повторил папа, после чего поморщился и сел. – Жаль, что мне снизили дозировку препаратов.