Книга Осколки первой любви. Его наваждение, страница 167 – Лена Бонд

Паника взрывается где-то в глубине желудка, поднимаясь к горлу обжигающей волной. Инстинктивно хочу протереть глаза, чтобы убедиться, что это не кошмарный сон, но…

Мои руки не двигаются!

Пытаюсь снова, но ничего не выходит. Поворачиваю голову, превозмогая адское головокружение, и вижу то, от чего кровь стынет в жилах: мои запястья скованы наручниками, и холодный металл врезается в кожу. От наручников тянутся массивные цепи, перекинутые через толстую металлическую трубу в основании спинки кровати.

— Что за… – Мой голос звучит хрипло, будто чужой.

Дергаю руками, цепи натягиваются и звенят, но не поддаются. Я прикована к этой чертовой железной кровати. Заперта. Поймана в ловушку, как животное.

Сердце колотится с такой бешеной силой, что кажется, вот-вот разорвет грудную клетку. Адреналин огненной волной выбрасывается в кровь, и сознание начинает лихорадочно метаться, пытаясь восстановить цепочку событий.

Что последнее я помню? Думай, Аня, думай!

Я помню, что шла забирать Дашеньку из Центра художественной гимнастики. Ее тренировка должна была закончиться в восемь. А потом…

Чья-то рука, зажимающая мне рот. Сильная, жесткая, как тиски. Я не успела даже закричать. В память впечатался резкий химический запах, от которого перехватило дыхание. Он буквально врезался в мои ноздри, выжигая все внутри. А потом – пустота. Абсолютная, беспросветная темнота.

И вот я здесь. Прикованная к кровати в каком-то богом забытом сарае.

Не уверена, что стоит кричать и звать на помощь, ведь тот, кто привез меня сюда, сделал это явно не из благих побуждений. Снова дергаю цепи, теперь уже с отчаянием. Металл звенит, врезается в кожу до боли, но не поддается. Я абсолютно беспомощна, как муха, запутавшаяся в паутине смерти. И самое страшное – паук может появиться в любой момент…

Господи, как давно я здесь? Судя по яркому солнцу – уже утро. Значит, прошла целая ночь. Мама… Моя мама все это время не знает, где я. Она ждала меня вчера вечером, но не дождалась.

Ей же категорически нельзя волноваться. Она сейчас, наверное, с ума сходит от беспокойства. Несмотря на свое, мягко говоря, незавидное положение, больше всего сейчас я переживаю за состояние моей мамочки.

— Пожалуйста, – шепчу я, обращаясь в пустоту, – пусть с ней все будет хорошо…

Горячие, жгучие слезы подступают к глазам, но я заставляю себя сдержаться. Нельзя плакать. Нельзя поддаваться отчаянию. Мне нужно выбраться отсюда. Любой ценой.

Пытаюсь оценить обстановку. Маленькая комната, почти пустая. Кроме кровати, к которой я прикована, вижу только старый деревянный стул у стены и стол со старой, облупившейся голубой краской. Небольшое окно, за которым виднеются мрачные деревья. Единственная дверь – напротив кровати.

И вдруг она открывается.

Зловещий скрип петель заставляет меня вздрогнуть всем телом. В дверном проеме появляется силуэт. Мужской. Высокий, широкоплечий. Он делает шаг вперед, и солнечный свет падает на его лицо.

Вадим.

Я ощущаю, как по всему телу пробегает ледяной, парализующий холодок, отчего каждый волосок встает дыбом. Он ухмыляется, глядя на меня хищным взглядом, и медленно, с нарочитой небрежностью проходит в комнату.

— Я уж думал, ты откинулась, – бросает он с отвратительной ухмылкой, словно мы старые знакомые, случайно встретившиеся в кафе.