Книга Синдром отмены, страница 67 – Виктория Сталь

Эля захрипела.

Её горло, то самое, на котором ещё не зажили синяки от пальцев Александра, снова оказалось в тисках. Её тело среагировало раньше, чем разум. Память тела, та, что глубже сознания, та, что хранит каждое прикосновение, каждый удар, каждую боль, закричала: «Беги! Замри! Спрячься!» Сердце заколотилось где-то в горле. Лёгкие сжались, отказываясь вдыхать. Перед глазами поплыли круги, красные, чёрные, золотые.

Она могла закричать. Могла ударить его, руками, ногами, чем угодно. Могла попытаться вырваться.

Но она не сделала ничего из этого.

Потому что сквозь пелену паники, сквозь ужас, сквозь память о руках Александра на своём горле она видела его глаза. И они были не злые. Не жестокие. Они были пустые. Стеклянные. Как будто его выключили. Как будто внутри никого не было.

И она поняла: это не он. Это ломка. Это яд, который в него влили. Это программа, которую в него вшили. Он не хочет её убивать. Он вообще не хочет. Он просто сломался. И она единственная, кто может его починить.

— Герман, — прохрипела она.

Её голос был слабым, сдавленным, едва слышным. Но она знала: он услышит. Он всегда слышал её, даже в наморднике, даже в клетке, даже в яме. Её голос был единственным, что пробивалось сквозь любую броню.

— Это я. Это Эля.

Он моргнул.

Что-то изменилось в его глазах, едва заметно, как рябь на воде. Пустота начала отступать.

— Эля...

— Да. Это я. Ты в безопасности. Мы в безопасности. Отпусти.

Его пальцы разжались. Не сразу, медленно, как будто каждое движение требовало неимоверного усилия. Но они разжались. Его рука упала на пол, бессильная, дрожащая. Он отдёрнулся от неё резко, как от огня. Отполз к стене, вжался в неё спиной, подтянул колени к груди.

И тогда она увидела ужас в его глазах.

Не боль. Не страх. Ужас. Ужас от того, что он сделал. Ужас от того, кем он был. Ужас, который был сильнее любой физической боли.

— Прости... — его голос сорвался. — Я... я чуть не...

— Ты остановился.

— Я мог убить тебя.

— Но не убил.

— Я не контролировал...

— Ты остановился, — повторила она твёрдо. — Ты слышишь? Ты. Остановился. Ты не зверь. Ты человек.

Она подползла к нему. Её горло саднило, там, где сомкнулись его пальцы, уже наливался новый синяк поверх старых. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Каждая клетка её тела кричала: «Не приближайся! Он опасен! Беги!» Но она ползла. Потому что он был важнее её страха. Потому что она знала: если она сейчас отшатнётся, он не простит себя. Никогда. И это убьёт его вернее любой ломки.

Она добралась до него. Взяла его лицо в свои ладони, мокрые, холодные, дрожащие, и заставила посмотреть на неё.

— Ты не зверь. Ты человек.

— Я ударил тебя...

— Нет. Ты не ударил. Твой рефлекс сработал. Но ты остановил его. Ты выбрал отпустить. Это и есть быть человеком. Не быть идеальным. Не быть непогрешимым. А выбирать. Каждый раз. Заново.

Он смотрел на неё и не верил. Не мог поверить. Двадцать лет ему говорили, что он зверь. Двадцать лет его учили, что его единственная ценность в послушании и силе. Двадцать лет он убивал, не думая, не выбирая, просто выполняя приказы. А теперь она говорила ему, что он человек. Что его выбор имеет значение. Что он может ошибаться и всё равно оставаться собой.

— Я не знаю, кто я, — прошептал он.