Книга Синдром отмены, страница 65 – Виктория Сталь

Эля закрыла тетрадь. Не сейчас. Она прочитает это позже, когда будет готова. Когда сможет думать о чужой потере, не примеряя её на себя. Сейчас нет. Сейчас у неё было то, чего у лесника уже не было: надежда. Живая. Рядом. Держащая её за руку.

Она поставила тетрадь обратно на полку. Посмотрела на Германа.

— Пойдём. Покажешь ту комнату.

Комната была маленькой, но уютной: кровать с деревянной спинкой, тумбочка, стул, окно. На подоконнике старая керосиновая лампа, ещё от лесника. На стене выцветшая фотография в рамке: женщина с ребёнком на руках, снятая, наверное, полвека назад. Семья лесника? Или просто картинка, которую он повесил, чтобы не чувствовать себя одиноким?

— Здесь хорошо, — сказала Эля.

— Да.

— Мы останемся здесь? Надолго?

— На сколько понадобится. Пока не найдём Марту. Пока не поймём, что делать дальше.

— А что дальше?

— Я убью его.

Она не вздрогнула. Не стала отговаривать. Просто кивнула. Потому что это было не убийство. Это было правосудие. То, которое не вершится в судах, потому что у таких, как Александр Романов, суды куплены. То, которое вершится в темноте, без свидетелей, без протоколов. То, которое Герман умел вершить лучше всех.

— Но не сегодня, — сказала она.

— Не сегодня, — согласился он.

— Сегодня будь со мной.

Она села на кровать. Похлопала ладонью по одеялу, приглашая его сесть рядом. Он сел, осторожно, как и в первый раз. Она взяла его за руку, переплела свои пальцы с его.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила она.

— Что?

— Что угодно. Что ты помнишь. Из жизни до намордника.

— Я почти ничего не помню. Только обрывки.

— Какие?

Он помолчал. Воспоминания были похожи на старые фотографии, выцветшие до почти полной белизны. Но кое-что осталось.

— Запах, — сказал он. — Я помню запах. Скошенной травы. И ещё молока. Тёплого. Как будто меня кормили.

— Мать?

— Может быть. Я не помню её лица. Только руки. Большие. Тёплые.

— А ещё?

— Ещё холод. Я помню холод. Мне было, наверное, пять. Или шесть. Меня везли в машине. Была зима. Я смотрел в окно, а там был снег. Много снега. И лес. И я думал: «Красиво». А потом меня вытащили из машины и отвели в здание. Там было темно и пахло железом. И снега больше не было.

— Это когда тебя забрали?

— Да. Я не знал, что меня забирают. Думал, привезли в гости. Оказалось — навсегда.

Эля сжала его ладонь. Она не знала, что сказать. Да и что тут можно сказать человеку, у которого украли детство? Которого превратили в оружие и даже не оставили воспоминаний о нормальной жизни?

— У тебя будет другая жизнь, — сказала она. — Сейчас. Здесь. Мы начнём сначала.

— Я не умею «сначала».

— Научишься. Как научился держать меня за руку. Как научился целовать. Как научился не убивать, когда я смотрю. Ты учишься быстрее, чем думаешь.

Он посмотрел на неё. И впервые за долгое время в его глазах не было ни страха, ни сомнения. Только что-то похожее на надежду. Хрупкую, ещё не оперившуюся, но живую.

_____

Это началось в пятом часу утра.

Герман понял это сразу, по первым признакам, которые он знал слишком хорошо. Лёгкий тремор в пальцах. Сухость во рту, которую не снимала вода. Холодный пот, выступивший на лбу, хотя в комнате было тепло от печи. Он сидел на стуле у окна, где провёл последние несколько часов, и смотрел на спящую Элю. Когда пальцы начали дрожать, он сжал их в кулак, медленно, чтобы не разбудить её скрипом суставов. Но он знал: это только начало.