Книга Синдром отмены, страница 51 – Виктория Сталь

Герман двигался от дерева к дереву, короткими перебежками, замирая после каждой. Он не думал. Он действовал. Его тело помнило то, чему его учили, лучше, чем его разум помнил своё имя. Угол обзора камеры. Мёртвая зона. Время реакции охраны. Всё это было вшито в него на уровне рефлексов, так же, как дыхание или сердцебиение.

Восточное крыло выросло перед ним внезапно, тёмная громада, отделившаяся от ночного неба. Третье окно от угла. Второй этаж. Там, за стеклом, была она. Он знал это. Не умом, чем-то другим, что глубже ума. Чем-то, что не требовало доказательств.

Он подошёл к стене. Нашёл решётку, кованую, декоративную, с выступами для вьющихся растений. Мика был прав: она выдержит. Старое железо, ручная работа, ковали на совесть ещё при старом хозяине. Герман ухватился за нижний выступ, подтянулся. Решётка скрипнула, тихо, но в ночной тишине этот звук показался оглушительным. Он замер. Сосчитал до десяти. Тишина.

Полез дальше.

В комнате было темно.

Эля не спала. Она вообще почти не спала последние три месяца, только проваливалась в короткое, рваное забытьё, из которого её выдёргивал любой звук. Шаги в коридоре. Скрип двери. Голос Александра в гостиной. Она научилась спать, как спят звери в клетке: вполглаза, вполуха, всегда готовая к тому, что сейчас войдёт он.

Сегодня Александр не приходил. Он был в городе, она слышала, как он отдавал распоряжения охране перед отъездом. «Встреча в Астории. Вернусь поздно. Если что, звоните». Его голос был спокойным, деловым. Он не подозревал. Не знал. Не ждал.

А она ждала. Каждую ночь, с того самого дня, как Марта принесла распечатку. «Цербер в пути». Она не знала, когда. Не знала, как. Но она знала, он придёт. Потому что он обещал. А Герман никогда не нарушал обещаний.

Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. На стене не было ничего, только тени от веток за окном. Ветки качались на ветру, и тени двигались, медленно, как водоросли в тёмной воде. Она смотрела на них и думала о том, что завтра, возможно, всё закончится. Или не закончится. Или начнётся что-то другое. Что-то, чего она не могла себе представить.

Шорох.

Она замерла. Её тело среагировало раньше, чем сознание: плечи поднялись, спина выпрямилась, дыхание остановилось. Рефлекс, выработанный месяцами. Она ждала его. Александра. Его шагов. Его голоса.

Но шаги были не те. И голоса не было. Был только шорох, за окном. Как будто кто-то карабкался по решётке.

Она повернула голову. Медленно. Боясь поверить. Боясь ошибиться.

Окно открылось.

В комнату спустилась фигура. Крупная. В чёрном. Без намордника. Лицо в шрамах, старых и новых, одни поверх других, как геологическая карта боли. Челюсть перекошена. Губы изуродованы. Но глаза, глаза были те самые. Невозможные. Те, что она видела во сне и в молитвах. Те, что она помнила даже тогда, когда забывала собственное имя.

— Герман...

Это был не крик. Не вопрос. Даже не утверждение. Это был выдох, выдох, который она держала в себе три месяца. Имя, которое она повторяла про себя каждую ночь, чтобы не сойти с ума. Имя, которое стало её единственной молитвой.

Она не верила. Так не бывает. Мёртвые не возвращаются. Александр сказал: он сдох в яме. Александр сказал: его кости гниют в земле. Александр сказал: забудь о нём, его больше нет, ты моя, навсегда моя.