Книга Синдром отмены, страница 50 – Виктория Сталь

Герман замыкал цепочку. Он двигался совершенно бесшумно, не потому, что старался, а потому, что не умел иначе. Его учили этому с детства: нога ставится на носок, потом на внешнее ребро, потом на всю стопу, вес переносится плавно, без рывков. Ты не идёшь, ты перетекаешь. Как вода. Как тень. Как смерть, которая ещё не представилась.

На нём была чёрная водолазка, та самая, без маркировок, без опознавательных знаков. Нож на бедре, матовый, не отсвечивающий. В нагрудном кармане фотография Эли. И ещё старая флэшка, которую Мика сунул ему перед выходом. «На всякий случай. Если доберёшься до серверной, воткни в любой USB-порт. Я удалённо снесу их базы». Герман взял. Флэшка лежала в кармане вместе с фотографией.

Они подошли к ограде в том самом месте, которое Мика вычислил неделю назад: западный угол, где старая липа нависала ветками над стеной. Проволока там была сорвана ветром и до сих пор не починена. Охрана то ли не заметила, то ли забила, Мика ставил на второе. За три недели наблюдения он выучил их привычки до мелочей: ночная смена ленива, они пьют чай в три, курят в три двадцать, обходят периметр в четыре. В три ночи у них пересменка, пятнадцать минут, когда один пост пустует, а второй смотрит в другую сторону.

Мика опустился на корточки у распределительного щитка, спрятанного в кустах у основания ограды. Внешний щиток, старый, ржавый, но действующий. Через него шло питание на камеры восточного периметра. Если отключить камеры напрямую, система поднимет тревогу. Если закоротить, тоже. Но если подать на них чистый сигнал...

Мика открыл сумку. Достал портативный генератор сигнала, маленькую коробочку размером с пачку сигарет, которую он спаял сам за последние три дня. Подсоединил к щитку. Запустил. На экране ноутбука побежали строки кода.

— Камера четыре, — прошептал он в рацию. — Есть рябь. Камера семь, есть рябь. Внутренний коридор, чисто. Периметр глух. У вас одиннадцать минут, парни. Я сказал «пятнадцать», но четыре я потратил, пока вы шли. Так что поторопитесь.

— Принято, — ответил Кирьян.

Герман ничего не ответил. Он уже перелезал через ограду.

Липа была старой и надёжной. Её кора, мокрая от дождя, холодила ладони, но ветви держали крепко. Герман забрался на нижнюю ветку одним движением, подтянулся, перемахнул, замер. Прислушался. Внизу, в саду, было тихо. Где-то далеко, у ворот, горел фонарь, его свет рассеивался в тумане, не доставая до восточного крыла. Отлично. Значит, слепое пятно работает.

Он перелез на другую сторону ствола, туда, где ветки нависали над стеной. Внизу был газон, мокрый, мягкий, хорошо. Приземление будет бесшумным. Он спрыгнул, сгруппировавшись, ушёл в перекат, замер на корточках. Прислушался снова. Тишина.

— Я внутри, — сказал он в рацию.

— Вижу тебя, — ответил Мика. — Вернее, не вижу, и это хорошо. Камеры гоняют пустой кадр. Датчики движения спят. У тебя десять минут, Герман. Десять.

Герман двинулся через сад.

Это был старый сад, не декоративный парк, а настоящий, с вековыми деревьями, с заросшими дорожками, с запахом мокрой коры и прелой листвы. Александр не ухаживал за ним, сад достался ему от отца, а отец любил это место. Говорили, что старый Романов сам сажал яблони в западной части сада. Теперь яблони разрослись, одичали, и их ветви царапали небо, как пальцы нищего.