Книга Особая война, страница 72 – Сергей Иванович Зверев

— Сорока, Лещенко в боевое охранение. Смена через час — Канунников и Бурсак. Разойдитесь метров на пятьдесят. Остальным отдыхать. Максимов, со мной. Проверим, что там на опушке.

Лес стоял черный и безмолвный, как стена. Мартовская ночь, хоть и предвещала скорую весну, все еще дышала ледяным воздухом. Звезды, яркие и колючие, словно осколки льда, застряли в голых ветвях вековых сосен. Сани, глубоко увязшие в снегу, казались крошечным островком жизни в этом застывшем мире. От лошади, покрытой инеем, поднимался густой пар.

Зоя Лунева, кутаясь в полушубок и поджав ноги в валенках, лежала на соломе в санях. Ей было приятно, что рядом сидел, откинувшись на мешок с тротилом, Саша Канунников. Девушка думала о нем и постепенно задремала. Она проснулась от шевеления рядом и поняла, что лейтенанта уже нет, а рядом усаживается капитан Сорока.

— Что там, Олег Гаврилович? — спросила Зоя.

— Спи, орленок, спи. До рассвета еще далеко, — сказал особист, роясь в кисете и доставая оттуда обрывок газеты для самокрутки.

— Не спится, устала очень, — ответила девушка. — А может, от пережитого.

Зоя сдержала вздох. В ушах еще стоял свист ветра, а в висках стучало от напряжения и страха — они чудом ушли от обстрела, заблудились, и теперь единственным их спасением был этот глухой, незнакомый лес. Но страх перед немцами был приглушен другим, более знакомым и потому более гнетущим чувством — ожиданием разноса. Не зря Сорока подсел к ней. Наверное, сейчас будет отчитывать ее. При всех в доме лесника не стал, пока она с температурой лежала, тоже не трогал, а теперь, наверное, будет воспитывать.

Капитан сидел рядом, неподвижный, как одно из лесных деревьев, и молча курил в рукав. Только изредка его лицо и рука освещались огоньком самокрутки. Лицо особиста в темноте было неразличимо, только огонек папиросы на мгновение выхватывал из мрака скулы и глубоко посаженные глаза. Зоя знала, что он не забыл. Не мог забыть тот злополучный день, когда она, ослушавшись приказа, самовольно ушла в город, чтобы самой найти помощников, доказать всем, что она что-то может. Едва не попала в лапы гестапо, едва не провалила явочную квартиру Попова и не погубила их с дочерью Люсей. Когда Зоя вернулась мокрая, продрогшая в лагерь, то отделалась строгим выговором, серьезным разговором и предупреждением, которые ей вынес Романчук, но взгляд Сороки, тяжелый и испытующий, как будто намекал, что разговор еще впереди. Не мог промолчать Сорока, не такой он человек. По его мнению, в отряде должна соблюдаться субординация, быть исключительный порядок и дисциплина. И вот эта ночь, эта вынужденная остановка казались ей той самой ловушкой, которую приготовила ей судьба.

Она с обреченностью ждала, что капитан заговорит именно об этом. Ждала привычной, сухой и точной, критики, разбора ее «политической незрелости» и «партизанского самовольства». Но Сорока заговорил совсем о другом. Его голос прозвучал негромко, глухо, как-то необычно по-медвежьи в этой морозной тишине. Это было так непохоже на Сороку, что Зоя буквально обомлела. Да еще это его обращение «орленок», которое появилось совсем недавно. Еще до ее «проступка».

— Замерзла, орленок? — спросил Сорока, и в его обращении прозвучала неожиданная, почти отеческая нотка.