Книга Особая война, страница 71 – Сергей Иванович Зверев

В ушах стоял сплошной гул, мир, казалось, сузился до полосы снега перед полозьями, до спины впереди идущих саней, до свиста и воя, обрывающегося оглушительным грохотом разрыва. Каждый ждал рокового попадания в спину товарища — знака, что огненный круг сомкнулся.

И вдруг, так же внезапно, как началось, стало стихать. Снаряды рвались все дальше и реже, словно артиллеристы переносили огонь, теряя цель. Но это сработал план старшины. Колонна вырвалась из зоны обстрела под прямым углом в сторону опушки. Свист стал доноситься со стороны поляны, которую они уже покинули. Лес редел, появлялись открытые участки местности. Они вырвались. Вырвались чудом.

Когда последние повозки выехали на безопасный участок местности, лошади сами остановились, дрожа всем телом, с повлажневшими от пота боками. Партизаны молча слезали с саней, оглядывались. Никто не верил в тишину. Она давила на уши, привыкшие к грохоту. Смотрели друг на друга — закопченные, с безумными глазами, но живые. И груз, ради которого шли на смерть, был цел. Только теперь, в этой звенящей тишине, их начало мелко трясти.

Бурсак задрал полу пальто и показал дыру от осколка, который каким-то чудом не зацепил его самого. Канунников спрыгнул с саней и поднял воротник полушубка. Он во время этой гонки потерял шапку. Зоя засмеялась и, стянув с шеи шарф, повязала его на голову лейтенанту. Партизаны начали смеяться, глядя друг на друга, чувствуя, что это какой-то обратный эффект после пережитого, после того, как смерть прошла всего в двух шагах от каждого. Романчук уселся на край саней и достал карту. Зоя подошла к своей лошади, поглаживая ее, шепча что-то успокаивающее. Она достала из кармана кусок хлеба, и лошадь благодарно взяла его мягкими губами с девичьей ладони.

— Черт, куда нас занесло? — Канунников и Максимов подошли к командиру.

— Мы были вот здесь, — указал пальцем на карте лейтенант. — До начала обстрела мы ехали вот в этом направлении, а потом… Потом началась эта какофония. Но по прямой мы точно не ехали. Мы старались удержать лошадей, а они метались, выбирали дорогу сами, где им было легче. Мы точно два раза поворачивали.

— Четыре, — поправил Максимов. — Обстрел длился 34 минуты, мы сделали четыре поворота. Первый направо, там был овраг, и мы его чудом миновали, а могли бы в него свалиться. Потом налево, но немного. Потом плутали и еще два раза, и оба направо. Мне, по крайней мере, так показалось.

— Да уж, — покачал головой командир. — Нам всем такое за эти полчаса казалось, что маму вспомнишь. Молодец, старшина, — и время засек, и направление пытался отследить. Осталось понять, точно или нет.

— По времени точно, — пожал плечами Максимов. — А насчет поворотов не уверен. Но если высчитать среднюю скорость, хотя бы пятнадцать километров в час, то мы вполне могли проскакать семь-восемь километров. А может, и больше. В темноте никаких ориентиров. Наверное, придется ждать рассвета и сверяться.

Максимов вопросительно посмотрел на Романчука, и тот согласился. Иного выхода просто не было. Двигаться на уставших лошадях смысла нет, потому что не знаешь, куда едешь. И животным, и людям надо дать отдохнуть, а когда рассветет, найти ориентиры на местности и сверить их с ориентирами на карте, тогда будет понятно, куда и как двигаться.