Книга Особая война, страница 58 – Сергей Иванович Зверев

— Твой вывод, старшина?

— Можно, товарищ капитан! — уверенно ответил Максимов. — Сил потратить придется много, но можно сделать. Этот вариант для нас.

Тяжелый, заплесневелый камень стен давил так, что Яшке нечем было дышать. Старый, еще дореволюционной постройки дом, а под ним такой же старый, пропахший плесенью, гнилью и мышами погреб. Вор сидел на грубо сколоченной лежанке, поджав под себя грязные босые ноги, и дрожал. И от холода, и от страха. На лавке, на стенах, на полу виднелись темные пятна, очень похожие на пятна крови. И Яшка старался держаться подальше от этих пятен, поэтому он и сидел, боясь ложиться на окровавленные доски. Казалось, что этот погреб впитывал в себя все: холод мартовской ночи, стоны прошлых узников, страх и отчаяние. Воздух был густым и неподвижным, как в склепе. Яшка сидел, стараясь занять как можно меньше места, слиться с каменной кладкой, исчезнуть. Его пальцы, обычно такие ловкие и проворные, что могли вытащить кошелек из застегнутого на все пуговицы мундира, теперь беспомощно дрожали. Он машинально тер их друг о друга, пытаясь вернуть хоть тень былой уверенности. Но это были пальцы не вора-виртуоза, а затравленного зверька. В голове стучало одно: «Зоя… Зоя… Зоя…»

Он видел ее лицо — не то, что было в последний миг, искаженное ужасом и презрением, а то, что светилось перед этим. Упрямое, с горящими глазами. Она говорила о паровозе, о взрывчатке, о мосте. Говорила с верой, что он, Яшка, способен на подвиг. А он кивал, старался казаться таким же решительным, а сам уже тогда, в глубине своей мелкой душонки, знал, что струсит. Он ведь всегда был приспособленцем, шел по пути наименьшего сопротивления. Воровал, чтобы жить получше, врал, чтобы избежать наказания. А тут — война, гестапо, смерть. Его мир, мир шелковых платков и набитых бумажниками карманов, рухнул, а на его месте возник этот ужасный подвал. Нет, сначала его прямо на путях жестко избили. Как же его били, и не столько немцы, сколько полицаи. С придыханием, с матерными словами били сапогами под ребра, по ногам.

Побег был грязным, подлым, стремительным. Таким, что Яшка даже не успел подумать, как ноги понесли его подальше от опасности. Один лишь звук немецких сапог неподалеку, голос солдат — и все его обещания испарились, как дым. Он не оглядывался, пока бежал через запасные пути, спотыкаясь о шпалы, чувствуя на спине ее взгляд — тяжелый, как свинец. А потом цепкие руки, удары! Яшка пытался что-то сказать, о чем-то попросить, но его не слушали. Самое страшное, что Яшка пытался показать в ту сторону, где еще оставалась Зоя. Думал, может, тогда его бы перестали бить. А потом темнота, удар прикладом по голове, и вот он здесь.

Дверь камеры с лязгом отворилась, и Яшке захотелось стать еще меньше, незаметнее. Но двое в немецких шинелях молча схватили его под мышки, сдернули, как пушинку, с деревянных нар. Ноги Яшки волочились по грязному полу. Он не сопротивлялся, вор даже боялся простонать, чтобы снова его не начали бить.

Кабинет следователя гестапо был другим миром. Теплый, натопленный. Пахло кожей, дорогим табаком и чем-то едким, химическим. За столом сидел офицер, у которого китель был накинут лишь на одно плечо. Вторая рука и плечо были замотаны бинтами. Лицо офицера было бледным, и только лихорадочно и зло блестели глаза за стеклами очков в тонкой металлической оправе. Второй офицер стоял у печки и грел об нее свои ладони, с неприязнью глядя на Яшку, как его заволокли в комнату и бросили на деревянный расшатанный стул посреди комнаты. И этот второй — аккуратный, с холодными глазами цвета речного льда — оторвался от печки и не спеша подошел к столу. На столе лежали потертая кепка, перочинный ножик, несколько мелких монет — все, что нашли у Яшки при обыске.