Книга Особая война, страница 23 – Сергей Иванович Зверев

— Врут, Матвей Захарович, — тихо, но со стальной убежденностью произнес Романчук. — Все, что говорят из их репродукторов, вся эта сладкая отрава в листовках — сплошная отборная ложь.

Попов молча кивнул, уставился выжидающе. Он слышал эти передачи. Голоса, бархатные и торжествующие, вещали о разгроме Красной Армии, о падении Москвы, о конце войны.

Романчук отставил кружку и посмотрел прямо на железнодорожника. Его взгляд был тяжелым, проникающим в самую душу.

— Москва наша, — сказал он, и в этих двух словах прозвучала мощь. — Слышишь? Наша. Они подошли к ней вплотную, видели в бинокли кремлевские звезды, да только это был их предел. Мы их отшвырнули. Отбросили на западе на добрых две сотни километров. Зимой били, как никогда прежде. Мороз стал нашим союзником, а их — могильщиком. Так что, когда говорят, что столица пала, знай — это воют от бессилия те, кто не смог в нее войти. Били и бьем врага, снова движемся на запад. Наши взяли Ржев. В марте началось наше новое наступление.

Романчук помолчал, давая словам улечься в сознании железнодорожника. За окном выл ветер, и этот вой был похож на отдаленный гул моторов. Елизавета сидела рядом с мужем и смотрела на Попова так, как могла бы смотреть любая женщина на мужчину, ожидая от него помощи, самопожертвования. Давая понять, что от его поступка зависит многое, жизни людей!

— А Ленинград… — голос Романчука внезапно дрогнул, и он на мгновение опустил глаза. — Ленинград в кольце. В голоде, в холоде. Но он держится. Держится, понимаешь? Люди падают на улицах от истощения, но не сдают город. Они работают, стреляют из орудий, выпускают снаряды и… умирают. Но не сдаются. Каждый день, который он стоит, — это пощечина всему рейху. Они думали, ленинградцы — интеллигенты, музыканты, не выдержат. А они выдерживают. Из последних сил. Но выдерживают. Потому что Ленинград — это еще город-воин, город-труженик.

Капитан встал, прошелся по тесной горнице. Его тень металась по стенам, как пойманная птица.

— До Урала? — он горько усмехнулся, и в этой усмешке была вся горечь и вся ярость. — Они мечтают дойти до Урала. Их танки горят под Москвой и Тихвином, их пехота зарывается в мерзлую землю, спасаясь от наших снарядов. Нет у них там никакого Урала. Вся их «непобедимая» армада увязла в нашей земле, в нашем снегу, наткнулась на наше сопротивление. Они уже сломали хребет своему блицкригу. Теперь война другая. Долгая. Страшная. Но мы ее выиграем. Обязательно.

Романчук подошел к окну, отодвинул занавеску. В черном стекле отражалось его изможденное, уставшее лицо и тусклый свет лампы. И в отражении он видел Попова: как тот сидел, слушая, как вдруг опустил голову и взял свое лицо в ладони, сжал, как будто хотел болью прогнать наваждение.

— Все иначе, Матвей Захарович. Совсем иначе. Они врут, потому что правда для них смертельно опасна. А правда в том, что мы отступали, но не сломались. Теряли города, но не волю. И теперь… теперь мы начинаем их гнать. Медленно, ценою своей крови, но гнать. И каждый поезд, — капитан обернулся к хозяину, — каждый вражеский поезд, который должен пройти по этому мосту, будет нести гибель множеству наших солдат на линии фронта, множеству мирных граждан в городах и селах, что попадут под бомбежки, под гусеницы немецких танков.