Книга Полонез, страница 123 – Александр Домовец

Навстречу идёт какой-то юнец, зябко засунувший руки в карманы рваной куртки. Больше никого не видать, время раннее.

— Эй, парень, как добраться до ближайшего моста? — спрашиваю, опасаясь, что при виде оборванного человека с непокрытой головой (меня то есть) парнишка задаст стрекача.

Напрасные опасения. В Сите чего только не насмотришься. Во всяком случае, парень и бровью не ведёт.

— Можете пойти со мной, мсье, — говорит невозмутимо. — Мне как раз примерно в ту сторону.

Минут пятнадцать петляем по улочкам и закоулкам парижского дна. Затем мой юный провожатый, остановившись, показывает рукой:

— Вот за этим домом уже набережная, мсье. Пойдёте налево, вдоль Сены, а там и Новый мост.

Мелких денег нет, и я в благодарность протягиваю десять франков. Глаза у парнишки делаются квадратные. Он даже пытается оттолкнуть руку с купюрой, мол, такие деньги за мелкую услугу, но я насильно засовываю десятку ему в карман и, хлопнув по плечу, устремляюсь в указанном направлении.

Надо как можно быстрее добраться домой, привести себя в порядок и — к Каминскому. Я уцелел, и это прекрасно. Но дело не сделано, а это прискорбно. Однако, быть может, ещё не всё потеряно.

Вдалеке к мосту подъезжает и останавливается какой-то экипаж. Прибавляю шаг. Может, удастся договориться, чтобы он отвёз меня домой. Других карет не видать, да и неоткуда им взяться ранним утром в нищих кварталах Сите.

Вижу вдруг, как от экипажа ко мне бежит какой-то человек, а следом, выскочив из кареты, несётся другой. Прищуриваюсь и внезапно узнаю в них Жака с Каминским. Столбенею от неожиданности. А что ещё остаётся?

— Живой! — кричит Каминский со слезами на глазах, обнимая крепко.

— Но, видно, досталось по первое число, — замечает Жак, с одного взгляда оценив мой потрёпанный вид.

И, в свою очередь, обнимает меня. Рядом радостно топчется подбежавший Оливье.

— Это чудо какое-то, — бормочет Каминский, глядя так, словно я вернулся с того света. (Между прочим, в некотором смысле так и есть.) — Как вы здесь очутились?

— Потом, пан Войцех, всё потом, — говорю решительно. — Сейчас едем ко мне домой — и чем быстрее, тем лучше. По дороге обсудим, что к чему…

Цешковский вернулся ранним утром.

Спавшая вполглаза Беата встала с постели и, накинув домашнее платье, со свечой в руке выглянула из своей спальни в прихожую. Привалившись спиной к стене, Цешковский с ругательствами стаскивал сапоги. Голова под шляпой была перетянута грязным носовым платком.

— Что с вами? — спросила Беата с удивлением.

Цешковский ответил раздражённым взглядом.

— На меня напали, — бросил коротко, снимая пальто.

— Вот как? И кто же?

— Мало ли у Польши врагов…

Беата пожала плечами. Голова Цешковского интересовала её ровно столько же, сколько и он целиком, — то есть нисколько. Спросила так, из вежливости. Хотя и заметила про себя, что человек-сова смело отождествил себя с Польшей.

Цешковский пошёл в ванную. На пороге буркнул:

— Мне надо хоть немного выспаться. Сегодня в Комитет поедем попозже. Велите Басе, как придёт, чтобы разбудила в десять, а завтрак подала в половине одиннадцатого.

— Бася не придёт, — холодно сказала Беата. — Вчера она взяла расчёт.

Цешковский замер. Не оборачиваясь, спросил небрежно:

— Это ещё почему?

— А вы не знаете?