Книга Мемуары мавра, страница 166 – Лайла Лалами

Но у меня показаний не требовали. Следовало бы, наверное, досадовать по этому поводу, но досады я не испытывал – во всяком случае, в то время. Единственной вещью, одновременно более ценной и более хрупкой, чем подлинная история, можно назвать свободную жизнь. Только это меня и волновало в те дни. Поэтому всякий раз, когда мои спутники с женами приходили проведать нас в гостевой домик, я слушал рассказы об их показаниях за день всего лишь с умеренным интересом и даже некоторым удивлением.

Помню, в тот вечер мы собрались в гостиной и пили у камина теплый чоколатль. Мы все полюбили этот густой и горький напиток, особенно ценя его бодрящее действие. По обе стороны дивана стояли круглые столики с медными канделябрами, свет от которых отражался в застекленных окнах. Двери во двор, открытые нараспашку, пропускали в дом легкий ветерок.

— Ты сказал судейским писцам, что мы пришли в Ауте двенадцатого июля, – сказал Кастильо. – Мне казалось, в июле мы еще были в Апалаче.

— Нет, мы уже были в Ауте, – ответил Кабеса-де-Вака. – Я в этом уверен.

— Но это было восемь лет назад, – рассмеялся я. – Почему ты так уверен в дате?

Ответ Кабеса-де-Ваки был столь же откровенен, как и серьезен.

— У меня всегда была хорошая память, – произнес он.

Голова его была острижена так, что волосы скрывали большие уши, а лицо немного округлилось, и он стал напоминать постаревшую и более симпатичную версию казначея экспедиции Нарваэса. Он всегда любил рассказывать истории, но теперь его воспоминания об экспедиции были внесены в официальный протокол, подменив собой все остальные. Я вдруг понял, что снова оказался в мире, где письменные свидетельства означали власть. И это было верно не только для таких вещей, как даты или места, но и для рождений, браков и смертей.

— Что ж, – удивился Кастильо. – Твоя способность так точно запоминать даты впечатляет. Именно двадцатое число, а не, скажем, двадцать первое или двадцать второе.

— Даты не важны, – раздраженно буркнул Дорантес. – На самом деле им нужны приметы, чтобы составить точную карту.

Дорантес понимал, что обладает ценными знаниями, и, судя по тону, считал, что судебные писцы поступали с ним очень несправедливо, прося поделиться ими. Он сидел на диване рядом со своей женой Текоцен, которая положила ладони на огромный живот.

— Ты это почувствовал? – вдруг звонким от волнения голосом спросила Текоцен.

Она приложила ладонь мужа к своему животу, чтобы он мог почувствовать, как пинается младенец, сквозь складки платья. Монах сказал женщинам, что они должны носить кастильскую одежду постоянно, и они выполняли это распоряжение, хотя и, каждая по-своему, отступали от него. Ойомасот носила костяные ожерелья, а Кеваан оставила браслеты на щиколотках и тапочки из оленьей кожи. Но Текоцен выполняла правила, установленные монахом, неукоснительно, включая требование покрывать голову шапочкой. Она разговаривала с Дорантесом на языке ававаре, но теперь перешла на испанский.

— Вот, – сказала она, перемещая его ладонь, чтобы он почувствовал пинок.

— Это мальчик, – сказала Ойомасот.

— Как ты узнала? – спросила Текоцен.

— По форме твоего живота, – ответила Ойомасот. – Видишь, какой он высокий?

Дорантес все еще касался ладонью живота жены, но сидел, обернувшись к друзьям-кастильцам.