Книга Мемуары мавра, страница 161 – Лайла Лалами

Наконец прозвучало «аминь», и двери распахнулись. Люди начали выходить из зала, хотя многие и мешкали у входа, ожидая возможности поближе взглянуть на четверку выживших участников экспедиции Нарваэса. Мне отчаянно хотелось на свежий воздух. Я попытался добраться до выхода справа, но запнулся ногой обо что-то… нет, об кого-то. Это был старый индеец, однорукий и с клеймом на лице, который тряс миской с монетами, выпрашивая милостыню. Я едва не упал прямо на него, но Кастильо вовремя успел меня удержать.

Потом запела труба, и пространство у входа постепенно очистилось от верующих и любопытствующих. Мы со спутниками подошли к передним ступеням. Никогда прежде я не видел городской площади больше, чем площадь в Теночтитлане, никогда не видел ведущих к ней улиц, которые были бы так широки и идеально прямы, таких величественных зданий, окружавших ее. В тот день площадь была полна народа, ожидавшего начала праздника Сантьяго. В четырех углах площади были построены сцены, на каждой из которых шло свое представление, а в центре площади две команды мужчин, одна из которых была одета по-мавритански, а другая – по-христиански, сжимали копья в руках, готовясь к турниру. Вице-король поднял руку, давая знак к началу праздника, и город охватил радостный шум.

За площадью возвышались знаменитые пирамиды, царапая бурыми вершинами голубое небо. Я подумал о египтянах, шумерах, вавилонянах – обо всех народах, которые построили империи и оставили в мире после себя внушительные следы. Возможность побывать в месте, где одна империя приходила в упадок, а другая начинала свое восхождение, позволила мне почувствовать себя избранным свидетелем истории. Но я не пытался запечатлеть этот момент. Мне хотелось лишь вернуться в тот город, что я называл домом.

* * *

Позади своего дворца вице-король построил гостевой дом – небольшое здание, скрытое от взглядов с улицы за лиственными деревьями. В этом маленьком домике мы с Ойомасот и жили, пока были в столице Мексики. В нашей спальне были беленые стены, занавешенные синими шторами окна и кровать с балдахином, которая так и оставалась нетронутой, потому что нам обоим было неудобно спать так высоко над полом. В то утро, наше третье в столице, Ойомасот примерила испанское платье, которое было оставлено для нее в сундуке из орехового дерева, стоявшем у изножья кровати. Платье было из зеленого хлопка с пышными рукавами и украшенным кисточками корсетом.

— Как я выгляжу? – спросила она, разглаживая ладонями юбку.

— Нужно затянуть его сзади, – ответил я, наблюдая за ней с кресла.

Я встал, чтобы затянуть корсет на ее тонкой талии и застегнуть платье. Я никогда раньше не видел ее в зеленом, но этот цвет оказался ей к лицу. И все же, когда я привлек ее к себе, она стала сопротивляться. Я глянул через ее плечо на отражение в оконном стекле и увидел, что она до смерти перепугана.

— Я не могу дышать, – сказала она.

Я ослабил завязку корсета.

— Так лучше? – спросил я.

— Нет, больно, – пожаловалась она. – Больно.

— Так платья и носят.

— Но как их женщины дышат?

Прежде я никогда над этим не задумывался. Мне было тридцать восемь лет, так что времени посмотреть на мир чьими-то чужими глазами у меня было предостаточно, но этот кто-то редко оказывался женщиной. Каково это – надеть корсет в первый раз? Чувствовать, как металлические спицы сдавливают тебе грудь? Ходить, путаясь ногами в подоле платья? Я остро ощутил масштабы жертв, на которые шла ради меня жена, и был ей за это очень благодарен. Я проверил корсет, но ослабить его дальше уже не было возможности.