Книга Мемуары мавра, страница 157 – Лайла Лалами

Гусман встал из-за стола, пожал мне руку и предложил сесть, а потом налил в чашку какую-то темную горячую жидкость.

— Чоколатль, – сказал он. – Его любят в Мехико.

Ничего подобного я прежде не пил – напиток оказался крепкий и горький. На миг мне стало не по себе.

— Говорят, ты родом из Барбарии, – сказал Гусман.

— Верно.

— Знаешь, я однажды был там. Наш корабль заходил на два дня в порт Арзила^[42]. Красивый город.

— Могу себе представить, – ответил я. – Хотя никогда там не был.

— Должно быть, Дорантес – хороший хозяин. Ты выглядишь здоровым и крепким. Он сказал, ты был неплохим разведчиком. Что ты говорил со всеми касиками, переводил для них, находил пищу и укрытие всякий раз, когда возникала нужда.

— Сеньор Дорантес льстит мне, – ответил я.

— Еще и скромный! Повезло Дорантесу. Мне самому никогда не везло с рабами, Бог знает почему. В любом случае, поскольку по всем отзывам ты – исключительный представитель своего рода, я хотел бы узнать, сможешь ли ты нарисовать для меня карту.

На столе между нами он развернул хрупкий лист бумаги, на котором тонкими неровными линиями были нанесены очертания континента. Южная часть территории была покрыта названиями городов, рек, гор и равнин, а северная оставалась узкой полосой земли без значков. Указательным пальцем он постучал по пустому месту.

— Вот здесь, – сказал он.

Я оторвал взгляд от карты.

— Дон Нуньо, как вы сами сказали, я – всего лишь раб. Разве слыханное дело, чтобы раб умел читать или писать, а тем более рисовать карты?

Гусман тяжело вздохнул.

— Брось. Я знаю, что ты не умеешь читать и писать, но уверен, что ты знаешь больше, чем говоришь. Вот карта провинции. Вот это горы. Видишь? Представь себе, что ты стоишь перед этими горами. Можешь указать лучшее место, чтобы перейти через них?

— Дон Нуньо, я не умею читать карту.

— Попробуем по-другому, – теперь он заговорил медленнее, тщательно выговаривая каждое слово. – Как далеко за горами первый индейский город? Пять дней пути? Семь? Четырнадцать?

— Точно не знаю, – ответил я. – Не обращал внимания на время.

Гусман долго смотрел на меня. Потом поставил чашку на стол.

— Вижу, следуешь примеру хозяина. Хорошо, – сказал он. – Возвращайся к себе, – и добавил, обращаясь к часовому у дверей: – Приведите индейца.

Индейцем, которого хотел допросить Гусман, оказался Сатосол, шурин Дорантеса. Каким образом они смогли общаться между собой, я так и не узнал. Гусман не просил меня переводить, поэтому, думаю, у него были собственные переводчики. Когда Сатосол наконец вернулся, он пошел не в кладовку к женщинам, где его ожидали мы, а в другую комнату на втором этаже казармы.

— Вот и хорошо, – сказал Дорантес. – Он хотя бы уговорил старика дать ему отдельное жилье.

* * *

На следующее утро мы сидели на синем одеяле перед жилищем женщин. Между нами стояли тарелки с хлебом, оливковым маслом и сушеной тыквой. Солнце еще не дошло до этой части двора казармы, и мы сидели в застегнутых дублетах и кутались в плащи. Потом пришел молодой солдат с жиденькой бороденкой, который передал нам распоряжение Гусмана: мы должны выехать из Компостелы на следующий день, потому что в Мехико нас ожидает вице-король. Передав нам послание, новобранец остался на месте, с любопытством разглядывая нас. Это разозлило Кабеса-де-Ваку.