Книга Мемуары мавра, страница 105 – Лайла Лалами

— А что Альбанис и Овьедо? – спросил Дорантес. – У них теперь тоже индейские жены?

— С Альбанисом что-то неладно, – ответил Кабеса-де-Вака. – Но можете попробовать поговорить с ним, если хотите. А Овьедо еще поправляется после болезни. Если они захотят уйти, я держать не стану.

Альбаниса мы нашли бродящим по деревне в сопровождении пары тощих собак, преданно следовавших за ним. Его борода отросла, он похудел, но в остальном выглядел почти так же, как и прежде. Одет он был в голубой хлопковый дублет и черные штаны. В правой руке он сжимал короткую палку, которой пользовался вместо трости. На груди у него висела кожаная сума, набитая заявками, договорами и прошениями, которые были ему вручены, когда эскадра выходила из Севильи, и записями о названиях, которые губернатор дал местам, людям и животным нового мира – Портильо и Санта-Мария, Пабло и Камаша, ящерицы и бобры.

— Альбанис! – окликнул его Дорантес.

Нотариус улыбнулся, услышав свое имя. Взмахом руки он пригласил нас присесть вместе с ним на индейские лавочки, стоявшие под дубом. Он сам сел, чуть наклонившись вперед, оперся на трость и положил подбородок на ладони.

— Мы переправляемся на материк, – объяснил Дорантес. – Мы идем в Пануко. Пойдемте с нами.

Альбанис улыбнулся, обнажив позеленевшие зубы.

— До свидания, – произнес он.

— Нет, Совенок, – сказал Дорантес, ткнув указательным пальцем в грудь сначала Альбаниса, потом себя. – Ты пойдешь с нами.

— До свидания.

— Ты оглох? – спросил Кастильо. – Мы хотим, чтобы ты пошел с нами.

Альбанис добродушно улыбнулся, словно Кастильо только что рассказал отличный анекдот, который понял только он. Своей тростью он начал писать что-то на земле – слова на языке, который я не мог прочитать, хотя кастильцы потом сказали, что это был вовсе не язык, а просто какая-то тарабарщина.

— О боже… – промолвил Дорантес. – Да он спятил. – Он провел ладонью по лбу, словно мысли из его головы рвались наружу. – Пойдем искать Овьедо.

Овьедо мы нашли в лесу за деревней. Он сидел рядом со старой беззубой женщиной, которая плела что-то похожее на корзину. Хотя пахло от него ужасно, а одежда была грязная, его поза показывала, что он находится в добром здравии и может ходить. Но когда Дорантес объяснил наш план, Овьедо отказался идти с нами. Он сказал, что наша участь на материке может оказаться не лучше, чем здесь, на острове, а то и хуже, и что в любом случае он решил перестать рисковать жизнью, путешествуя к месту, которое мы можем и не найти.

Почему люди Кабеса-де-Ваки так легко согласились друг с другом, в то время как мы в отряде Дорантеса договорились о противоположном? Теперь мы словно принадлежали к разным племенам и не могли думать иначе, чем клан, который считали своим. Зимой, когда люди вокруг умирали от кишечной болезни, я слышал, как Дорантес вслух у костра задавался вопросом, почему эта земля отвергала нас, почему она не могла дать нам передышку.

— Наши грехи нельзя так легко смыть в этих местах, – ответил кто-то. – Мы должны вернуться в Кастилию.

Я чувствовал примерно то же самое. Мое сердце разрывалось от желания вернуться домой, в страну, где я родился, где все вокруг снова обретет смысл. Но, может быть, Кабеса-де-Вака и другие считали иначе. Может быть, они верили, что, став местными, живя среди туземцев, они смогут обрести какое-то подобие покоя.