Книга Другие американцы, страница 47 – Лайла Лалами

— Соболезную. Я знаю, как это тяжело.

В его голосе было столько искреннего сочувствия, что у меня вдруг защипало в глазах, и мне показалось, что я вот-вот расплачусь, наконец-то. Но желание плакать неожиданно прошло. Я подперла подбородок ладонью и уставилась в окно. Небо окрасилось в персиковые тона. По шоссе то и дело проносились машины. В среднем ряду остановился грузовик, водитель вышел из него, чтобы доставить заказ. Как странно заказывать что-то в такой поздний час.

— Отец оставил мне все свои деньги, – сказала я, повернувшись к Джереми. – Можешь поверить? Мне, неудачнице!

— Ты не неудачница.

— С чего ты взял?

— Я встречал неудачников. Поверь мне.

В этот момент вернулась официантка.

— Вам джин с тоником. А вам гамбургер, как вы заказывали. Кетчуп и горчица на столе. Что-нибудь еще хотите?

— Больше ничего, спасибо, – ответил Джереми.

— Не хочешь заказать пиво к бургеру? – спросила я.

Он выдавил кетчуп на край тарелки.

— Я не пью.

— Совсем?

— Совсем. – Минуту поколебавшись, он продолжил: – У меня была сильная бессонница, и, чтобы заснуть, я пил пиво, по пять-шесть бутылок. А потом и этого стало недостаточно. Я скатывался в алкоголизм все больше и поэтому решил остановиться.

— А бессонница прошла?

— Не совсем. Она то уходит, то возвращается.

Я размешала лед черной соломинкой и отпила из бокала, внимательно наблюдая за ним. Он сидел выпрямив спину и ел быстро, хотя, судя по всему, никуда не спешил. Было так странно наткнуться на Джереми в «Маклине». Я не вспоминала о нем лет десять, и вот теперь разговариваю с ним второй раз за эту неделю. Мне пришло в голову, что вот к этому и приводит внезапная смерть, она нарушает давно устоявшиеся закономерности, даже такие незначительные, как наше знакомство. Грузовик с доставкой уехал, открыв вид на торговый центр через дорогу. Женщина запирала маникюрный салон, она взялась за ручку двери обеими руками и несколько раз дернула, проверяя, хорошо ли заперта дверь. Потом пошла к машине.

— Там ведь раньше было кафе-мороженое? – спросила я, указывая на салон.

— Его снесли пару лет назад, на его месте построили что-то другое.

— Я часто ходила туда с Соней Мукерджи после уроков испанского.

В старших классах у нас с Соней было мало друзей. Мы были единственными девочками в джаз-банде, и наши фамилии ни один учитель не мог выговорить целиком, все называли только первую букву; праздники, которые мы отмечали, не значились в списке школьных торжеств; в рождественском спектакле мы каждый год играли волхвов, хотя не хотели их играть, говоря, что мы девочки, но нас не слушали, и приходилось покрывать головы длинными белыми шарфами, чтобы спрятать волосы, и надевать халаты, чтобы скрыть выступающие груди и бедра. Нас обеих считали мусульманками, и Соне часто приходилось объяснять: «Нет-нет, я индуистка». А потом в сентябре на второй год нашего обучения в старшей школе два самолета врезались во Всемирный торговый центр, и странным образом стало совершенно не важно, кто мы – мусульманки или индуистки. Нас обеих называли одинаково. Чурки. Талибы. Иногда – чуркообразные талибы. На уроках испанского мы хотя бы были такими же смуглыми, как и остальные дети в классе, такое счастье! Мы каждый день мечтали слиться с толпой, стать незаметными. Час мы спрягали глаголы: yo me voy, me fui, me iba, me iria, me ire^[26], а потом шли за мороженым.