Книга Другие американцы, страница 48 – Лайла Лалами

— Я помню, – сказал Джереми.

— Ты тоже ходил на уроки испанского?

— Нет, я работал в этом кафе-мороженом два дня в неделю.

— Точно!

Перед глазами вдруг всплыла размытая, но вполне четкая картинка: Джереми Горецки за кассой в белой рубашке поло и красном фартуке ждет, когда мы сделаем заказ. Я почувствовала, как к щекам прилила краска, и поняла, что он это заметил. Я замолчала, вспоминая те давно минувшие дни. Что сейчас с Соней? Она поступила в Нью-Йоркский университет и первые несколько недель присылала мне восторженные письма по электронной почте, но вот уже много лет я ничего о ней не слышала. Надо будет как-нибудь написать ей.

— Помню, один раз вы с Соней так развеселились, что ты сбила подставку для ложек. Такой бардак развели.

— Для протокола, офицер, это был стеллаж для чашек, и нас после этого выгнали из кафе.

— Да, точно.

— А с тобой вот никогда не случалось неприятностей.

— Конечно случались.

— Какие, например?

— Да глупость всякая. Сейчас не могу вспомнить ничего конкретного.

— Потому что ничего и не было, – улыбнулась я. И вдруг поняла, что кокетничаю с ним. Это хоть чуть-чуть отвлекало от невыносимого чувства утраты, от постоянного горя. Лицо Джереми будто бы осталось прежним – голубые глаза, большой нос, – но что-то в нем изменилось. Последние десять лет явно оставили свой след. Линия подбородка стала более жесткой, а в уголках глаз появились первые признаки гусиных лапок.

Я допила джин-тоник и жестом попросила официантку принести мне еще порцию.

— А что здесь написано? – спросил Джереми, разглядывая татуировку у меня на запястье.

— Это латынь. «Глас вопиющего в пустыне».

Он потянулся через стол и коснулся внутренней стороны моего запястья, потом повернул мою руку к свету, чтобы лучше рассмотреть надпись.

— Почему ты ее сделала?

— Я ходила на митинг в районе Залива, когда училась в колледже. Помнишь закон, по которому нелегальные иммигранты объявлялись преступниками? – Мне показалось, что Джереми хочет сказать что-то о митинге или о законе, но он просто отпустил мою руку и промолчал. – Ну и вот. Полиция приказала нам разойтись, но я не успела уйти, и меня арестовали. Мне связали руки и посадили на бордюр, ждали, когда подгонят машину. Я в первый раз пришла на протестный митинг и не могла поверить, что меня арестовали. Внезапно до меня дошло, что за меня придется внести залог, и что мама обо всем узнает, и что в моем деле будет теперь запись об аресте. Я пыталась убедить себя, что ничего страшного в этом нет, но в действительности была жутко напугана. Просто ужас. Я сидела, скрючившись, уронив голову на колени, и тогда один из них спросил меня, сколько мне лет. Я сказала, что девятнадцать. Он спросил, где я учусь. Я ответила, что в Стэнфорде. И тогда он развязал мне руки и сказал: «Иди домой, девочка, и не лезь не в свое дело». Я так обрадовалась, что меня отпустили, что даже не подумала ответить ему, что это мое дело, что это дело каждого.

— Уверен, что он догадался, что ты не представляешь особой угрозы для общества. И, скорее всего, ему так же не хотелось там стоять, как тебе не хотелось попасть в тюрьму.

Официантка принесла еще один джин с тоником. Я размешала лед в бокале и отпила из него. Можжевеловый дух сделал свое дело: в животе стало тепло, и я почувствовала, как ослабевает напряжение между лопатками. Все-таки здорово, что я столкнулась с Джереми в этом баре, приятней пить в компании, чем в одиночестве.