Книга Другие американцы, страница 19 – Лайла Лалами

Причину возгорания обнаружил младший офицер пожарной охраны округа Сан-Бернардино: кирпич, завернутый в пропитанную горючим веществом тряпку.

— Самодельная, – констатировал он.

— Знаю, – ответил отец. Потом он сказал, что видел такие штуки во время протестов в Касабланке в 1981 году. Он разглядывал кирпич и в недоумении качал головой. Думаю, папа в этот момент неожиданно для себя осознал, что преодолел больше 9000 километров, чтобы поселиться в безопасной стране, и вот теперь, даже в этой стране, он не в безопасности.

Когда мы вернулись домой, мама сидела в той же позе, в какой мы оставили ее в шесть утра. Она сидела на диване, поджав под себя одну ногу, и смотрела новости, где бесконечно повторяли кадры с горящими нью-йоркскими башнями-близнецами.

Увидев нас, она встала.

— Что случилось? – спросила мама.

Отец рассказал ей.

Я прошла мимо них к себе в спальню, сняла пропахшие дымом футболку и джинсы. Но даже после душа запах сажи преследовал меня. Ею пропахли все волосы. Из гостиной доносился вечный саундтрек моей жизни: родители кричали друг на друга.

— Мы должны уехать, – говорила мама.

— Куда?

— Вернуться домой. В Касу.

— Мы не можем вернуться, Мариам.

— Конечно можем. – Мама убеждала отца, что в Марокко сейчас все не так, как прежде, что теперь все по-другому. Но папа так не считал. К тому же он прижился в Мохаве и больше не мог себе представить жизнь в таком большом городе, как Касабланка. – Поселимся в Марракеше, тебе всегда там нравилось.

— А как же Нора? Она еще не окончила школу. Нет-нет. Мы не можем переехать.

Даже после того, как я вернулась в гостиную, они продолжали говорить обо мне, будто меня рядом не было. Они спорили день изо дня, беспрерывно. И чем больше они спорили, тем чаще мама обращалась к Корану. После терактов именно в нем она нашла утешение и читала его каждое утро после выпуска новостей, чтобы успокоится. За обеденным столом она часто цитировала священную книгу на арабском со своим идеальным произношением, которое никто из нас никогда не смог бы повторить. И она снова начала молиться. Раньше мама никогда не проявляла такого интереса к религии, а отец принял эти перемены, хотя они и застали его врасплох. Однако когда однажды вечером он пришел домой и обнаружил все свое пиво в мусорном ведре, он отправился спать, не сказав маме ни слова.

Так продолжалось восемь месяцев – этот период я назвала потом холодной войной. Каждое утро мама доставала пиво из холодильника, выливала его в раковину и выкидывала бутылки в мусорное ведро, а отец каждый вечер приносил домой новую упаковку из шести бутылок. Когда он поставил в гараже отдельный холодильник, она набила его мясом и овощами. Отец жаловался, что у него нет свободы в собственном доме; мама возражала, что не чувствует себя в безопасности. Он стал реже бывать дома, она стала ходить на карате.

Боевые действия утихли после того, как отец получил страховое возмещение и купил на эти деньги старый ресторанчик. Он назывался «Закусочная». Более американского названия и не придумаешь.

— Все теперь наладится, – обещал он маме. – Вот увидишь.

Так закончилась холодная война, и в дом вернулся шаткий мир. Но в результате этого годового противостояния я не могла дальше жить дома; бесконечные ссоры родителей стали невыносимы. Колледж рисовался мне тихой гаванью, и я отчаянно хотела уехать.