Книга Другие американцы, страница 146 – Лайла Лалами

— Нора, ты вечно убегаешь. Когда становится трудно, ты тут же пускаешься наутек. Я поступала так же в твоем возрасте.

В моем возрасте она переехала в новый дом, в новую страну, на другой континент. Она хотела изменить свою жизнь, но при этом изменила и мою жизнь, и жизнь моей сестры. Как бы все сложилось для нас, если бы мама осталась в родной стране? Может, я жила бы обычной жизнью, о которой всегда мечтала. Я бы чувствовала принадлежность к своей стране. Учебники, газеты и фильмы не учили бы меня смотреть на себя своими глазами и, одновременно, глазами других. И меня не мучило бы желание вписаться в общество и, как это ни парадоксально, выделяться из него.

Можно бесконечно воображать, какой была бы моя жизнь, живи я в другом мире. И тут я поняла, что мама тоже воображает, какой могла бы быть ее жизнь: уютный дом в западной части Касабланки, муж преподает философию в университете, одна дочь – зубной врач, другая – доктор, обе замужем за представительными, достойными мужчинами, и никаких засаленных бухгалтерских книг или потрепанных нотных листов. Мама потратила годы, пытаясь вылепить из меня человека, которым она могла бы гордиться, а я так яростно сопротивлялась этому, что даже не заметила, как на нее похожа. Моя слепота к изменам. Мои побеги в трудных ситуациях.

Именно тогда, у окна, во время разговора с мамой, я решила, что выйду в тот вечер на сцену. И не потому, что вдруг перестала бояться. Зал для выступления, публика, акустика – все это было очень масштабно, я не привыкла к такому в Калифорнии. Я шла по сцене к пианино и вспомнила прием, которому меня научили еще в школе: если страшно, представь, что играешь только для одного человека.

Мне трудно описать, что происходило в следующие несколько недель. Мое сердце было разбито. Что тут скажешь! Никто не предупреждал меня, что любовь может так ранить: сначала проникнуть в самую глубину твоего существа, а потом исчезнуть, оставить тебя опустошенным и беззащитным. С тех пор прошло много лет, но я по-прежнему помню, что тогда чувствовал. Я пытался залить это чувство алкоголем. Вернулась бессонница сильнее прежней. Ночи напролет я искал Нору в Интернете, в соцсетях или на музыкальных сайтах, на которые она заходила. Просматривал галерею в телефоне, разглядывал наши совместные фото. Больше всего мне нравилось селфи, которое мы сделали в Уиллоу-Хоул: лица раскраснелись после долгого похода, глаза щурятся от солнечного света, мы обнимаем друг друга. Я как будто возвращался к чему-то давно забытому и исчезнувшему, пытался убедить себя, что все было именно так, как я помню. То, что мы построили вместе, оказалось настолько хрупким, что рухнуло при первых же признаках беды. Я пытался убедить себя, что это не так, что, возможно, ей просто нужно время, но с каждым днем мне становилось все труднее в это верить. На все мои попытки поговорить с ней Нора отвечала упорным молчанием.

Только работа поддерживала меня в те тяжелые дни. Неожиданно уволились двое полицейских: один перевелся в полицейское управление в районе Сан-Диего, а другой вышел досрочно на пенсию. Поэтому, когда в августе Васко попросил меня взять на себя дополнительно еще несколько смен, я с радостью согласился. Однажды утром, с жуткого похмелья, я решил съездить в «Старбакс» в Юкка-Вэлли и выпить кофе со льдом. В тот день было плюс тридцать пять в тени и должно было потеплеть еще до тридцати восьми. Я заставил себя смотреть только на дорогу, когда проезжал мимо «Закусочной». Несколько недель назад перед рестораном появилась вывеска «Продается», и я старался не думать о том, что это для меня означает. Поэтому я не заметил, что красный пикап GMC выезжает с парковки со стороны боулинга, и мне пришлось резко ударить по тормозам, чтобы дать ему проехать. За рулем сидел Эй-Джей.