Книга Другие американцы, страница 145 – Лайла Лалами

И все же удовольствие от этих прекрасных репетиций слишком часто омрачалось разными переживаниями. В первое же утро, когда я попыталась войти в здание, меня остановил охранник и потребовал предъявить удостоверение личности. А в другой раз, когда я стояла посреди кафе и пыталась сообразить, что хочу на обед, один из посетителей принял меня за обслуживающий персонал и сунул мне поднос с грязной посудой. А был еще случай, когда музыкальный критик беседовал со мной добрых пятнадцать минут, и я вдруг осознала, что он принял меня за Таиру Кхан, журналистку, приглашенную на фестиваль, женщину, на которую я вообще не похожа, если не считать цвета кожи. Все остальное не совпадает: она выше, полней, красивее меня и даже говорит с британским акцентом. Годами я мечтала попасть на какой-нибудь престижный фестиваль, и вот теперь, когда моя мечта сбылась, чувствовала себя здесь не в своей тарелке.

Я разрывалась между противоречивыми желаниями: сбежать с «Сильвервуда» или наоборот – доказать свою состоятельность всем присутствующим здесь Дэвидам Фордам. В результате неделя репетиций породила во мне столько переживаний и тревог, что к тому времени, когда наступил день выступления, я всерьез подумывала о том, чтобы сказаться больной. Я каждый день появлялась на репетициях, так что притвориться больной гриппом не получилось бы, но всегда можно сказать, что отравилась. Например, моллюсками. Или фаршированными яйцами. Я была у себя в номере, лихорадочно искала номер телефона директора фестиваля, когда вдруг позвонила мама. Она хотела сообщить, что приберется в коттедже и запрет его до октября, а в октябре, когда мы вступим в права наследства, его можно будет продать вместе с рестораном. Сказала, что перевезет старое пианино обратно в большой дом, и спросила, хочу ли я сохранить антикварную люстру, которую купила. Или просто оставить ее в домике, и тогда она достанется тому, кто его купит.

— Я не могу сейчас обсуждать это, мам. Я в Бостоне.

— Что ты делаешь в Бостоне?

— Я на фестивале «Сильвервуд».

— Сильвер… что?

— «Сильвервуд». Это очень важный музыкальный фестиваль.

— Ну так что, оставить люстру в домике?

— Делай что хочешь.

Мама раздраженно вздохнула.

— Что теперь не так? – спросила я.

Я стояла у окна и глядела, как тучи затягивают небосвод, становилось все темнее, надвигалась гроза. Внизу по улице мчалась машина, чтобы успеть проскочить до того, как загорится красный, и другая, ожидавшая поворота, просигналила ей. Меня вдруг осенило, насколько мне неприятен шум большого города, как мне неуютно в нем. В глубине души я была обитательницей пустыни.

— Ты бросила все и уехала, – осуждающе произнесла мама.

— Ничего не понимаю. Разве ты не этого хотела? Ты хотела продать ресторан, и я согласилась. Теперь ты хочешь выбросить все из домика, и я опять с тобой не спорю, мама. Я на все согласна.

— Я вовсе не просила тебя уезжать.

Даже после того, как я признала свое поражение и готова была на все согласиться, она пыталась втянуть меня в новую ссору. Я не знала, что сказать, разум лихорадочно искал ответ, который положил бы конец конфликту между нами, но ничего не приходило в голову. И, скорее всего, она почувствовала открывшуюся возможность и сразу же начала давить на меня.