Книга Другие американцы, страница 119 – Лайла Лалами

— Каково это – таскать такое с собой?

— Привыкаешь. Думаю, ко всему привыкаешь. Когда служба закончилась и у меня забрали винтовку, было ощущение, что не хватает одной руки. Потребовалось некоторое время, чтобы научиться ходить без нее.

Во дворе соседа залаяла собака. Немецкая овчарка. Дружелюбный щенок, я раньше играл с ним, но он нервничал каждый раз, когда слышал шум, даже если это было всего лишь щебетание птицы или рев машины на улице. Нора взяла следующую фотографию, на которой мы стояли, щурясь на солнце, вокруг сержанта Флетчера.

«Хватит уже», – подумал я. Я закрыл коробку, бросил ее на тумбочку и выключил свет. Потом отвернулся к стене. В темноте я чувствовал, как она водит пальцем по шраму у меня на спине; он начинался на боку и змеился вверх к плечу, как дерево, клонящееся от ветра. Она провела рукой по линии черных точек, которые до сих пор время от времени раскрывались, выплевывая осколки. Я знал, что этот момент настанет. Знал, что она начнет расспрашивать меня о войне; все женщины, с которыми я был, так делали. В общих чертах я рассказывал им о своей жизни в Ираке, и их глаза расширялись от ужаса, они начинали целовать и ласкать меня, чтобы мне стало лучше. Это было несложно и срабатывало каждый раз. Но было в этом что-то фальшивое. Даже если мне удавалось продержаться с кем-нибудь из них дольше пары месяцев, выражение глаз этих женщин, в которых читалось, что я герой, отталкивало меня. Но в глазах Норы не было восхищения. Война настигла ее задолго до того, как я ушел воевать: кирпич, брошенный в окно отцовского магазина, нецензурное слово на шкафчике в школе. Та история, которую я рассказывал другим, для Норы не подойдет, и я не был уверен, что вообще хочу рассказывать ей эту историю. Из-за нее у меня хуже получалось говорить о войне двумя голосами: тоскующим – так я говорил о войне с приятелями и печальным – этот голос я приберегал для девушек. Для Норы ни то, ни другое не подходило.

Снаружи снова залаял пес, хотя тишина была полной, ничто не нарушало ее. Лай спугнул цикад, но через минуту они снова запели, а после к их пению присоединилось уханье совы. Я встал, чтобы закрыть окно, а потом выравнивал и поправлял затемняющие шторы, пока не добился идеального результата. И пока это делал, старался не смотреть на Нору.

— Пожалуй, приму ванну, – сказал я. – Не получается заснуть из-за дурацкого лая.

Я забрался в ванную и ждал, пока она наполнится, повернув ногой кран так, чтобы лилась вода погорячее. Когда тебя спрашивают о войне, приходится вспоминать ее снова, а вспоминать войну – значит заново переживать ее. Одно дело, когда воспоминания возникают непроизвольно, как в тот раз на заправке в Риверсайде: исходящий от продавца аромат туалетной воды так быстро перенес меня на многолюдную рыночную площадь Анбара, что я чуть не сложился пополам от внезапной боли. Но преднамеренное пробуждение воспоминаний – это совсем другое. Дверь со скрипом отворилась, и Нора опустилась на колени у бортика ванны. Она провела пальцем по моей татуировке, по шраму на боку, по царапинам, которые сама же и оставила, когда мы занимались любовью. Я знал, что все эти следы на моем теле она хотела бы расшифровать, сложить из них историю, но это всегда будет неполная история. Слишком рискованно было бы рассказать ей все, я и так осуждал себя каждый день.