Книга Тетрадь князя Путятина, страница 67 – Елена Дорош

— Мы звали его Унтер, – выдавил тот и оглянулся, словно его мог слышать тот, о ком они говорили.

— Барышников служил?

— При царе. Где, не знаю, но, вернувшись, сколотил на Онеге шайку. Занимались разбоем, но по мелочи. Потом исчез. Мы думали, что с концами, и разбрелись кто куда. Я в двадцать пятом подался сюда. Решил поспокойней занятие найти. Вот. Нашел на свою голову.

— Барышникова когда в последний раз видел?

— Клянусь, с тех пор не встречал. Думал, что давно его, душегуба, к стенке поставили или кто из своих пришил.

— Душегуба, говоришь?

— Злодей, гражданин начальник, ух какой злодей! Ему человека жизни лишить – удовольствие. Проведет пером от уха до уха и лыбится.

— Что еще скажешь?

— Ничего, ваше высокоблагородие! Вот те крест!

— По фамилии ты хохол вроде.

— С Харьковщины мы.

— А говоришь чисто. Вот как я, к примеру. А я здешний.

Середько поник головой.

— Давай рассказывай. Все равно узнаю, и тогда по другой статье пойдешь. Мошенничество пустяком покажется.

— Местный я, из-под Тихвина. Но за документы никого не убивал. На всех Унтер новые бумаги купил, чтобы, значит, концы в воду. Не думал, что икнется мне знакомство с ним. Когда фото увидел, аж душа зашлась, заиндевела. Ну все, думаю, кранты мне.

— У него к тебе счеты, что ли? Или на всякий случай боишься?

— Счетов у него ко мне нет, но сами посудите: если встретит того, кто про него многое знает, что сделает? Вот то-то и оно.

— Ты сказал, что документы у всех новые, а он по настоящим, выходит, живет?

— Не пойму. Может, и по настоящим. Фамилию он нам не сказывал. Я рожу его узнал на фото. Хотя странно. Ведь он из бывших. Сам не раз говорил, что дворянского роду-племени. Но за белых вроде не воевал. Или воевал. Где он после того, как нас кинул, ошивался, не ведаю. Но от него правды не жди.

Лазута прекратил висеть у Середько над душой и сел напротив.

— Вот что, гражданин. Домой я вас отпустить не могу, так что чаю с ситным сегодня выпить не получится.

— А когда получится? – сглотнув, жалостливым голоском поинтересовался Середько.

Лазута развел руками:

— Но если подумать, для тебя сейчас в камере сидеть – самый безопасный вариант. А пока сидишь, напишешь все про ваши дела с Унтером.

— Начальник!

— А за содействие следствию и чистосердечное раскаяние я приложу усилия, чтобы суд сделал тебе всяческие послабления.

Середько с тоской посмотрел в окно и неожиданно встрепенулся.

— А насчет френча тоже?

— Что?

— Послабления?

— Это уже перебор будет! – развел руками Иван. – За френч придется ответить по всей строгости закона. Иначе Шишов меня врагом считать станет.

Середько вздохнул.

— А что, и вправду френчи не хуже фабричных шьете? – наклонился к нему Лазута.

— Не отличишь. Хочешь, сошьем тебе самый что ни на есть наилучший? И подкладку атласную сделаем, без дураков.

— Да неужто я стану ваши жалкие подделки носить? – возмутился Лазута. – Это ж позор для советского милиционера!

И вдруг хищно прищурился:

— Или ты что, сволочь, взятку работнику УГРО предлагаешь?

Середько истово перекрестился.

Через пять минут после того, как Середько поместили в камеру, Лазута уже мчался с нарядом милиционеров к дому Барышникова.

Но, поторапливая дядю Паню, он почти не сомневался, что Барышникова они дома не застанут.