Книга «Я – 11-17…». Ленинградская зима, страница 187 – Василий Ардаматский

Несколько дней назад сюда, к Кумлеву, перебрались из города Мигунов и Чепцов – жить в городе, не обращая на себя внимания, стало невозможно. Кумлев понял по-своему – опасно… Здесь место было надежнее. Дом стоял наискосок от мрачного здания больницы, недалеко от завода, на котором продолжалась какая-то работа. На этой окраинной улице люди встречались чаще, чем на иных проспектах в центре города, и появление на улице незнакомых людей никому не бросалось в глаза. У Кумлева была доверенность на проживание в доме родственника, карточки он получает по месту прописки – все в порядке. Гости имели надежные документы, но все-таки тревожно, когда все трое ночуют под одной крышей. Само ожидание без дела становилось тягостным, наводило тоску. Иссякли бесконечные разговоры о стратегии и тактике, за которыми Кумлев видел только желание его собеседников оправдать собственную пассивность.

Короткий день уже начался.

«Неужели и он пройдет бесцельно?» – думал Кумлев.

Он сидел за самодельным столом, положив перед собой большие узловатые руки. Лицо неподвижное, как всегда, но желвак, вздрагивавший у виска, выдавал раздражение – нервы у него тоже сдавали. Темные глаза из глубоких глазниц немигающе смотрели то на одного, то на другого из его сообщников. Чепцов сидел за столом напротив и сосредоточенно доедал крабов, выскребая ножом из коробки последние кусочки. Мигунов позавтракал раньше и теперь возился с печкой, сказав, что обожает это с детства.

Утро было морозное, ясное; низкое солнце смотрело в два маленьких замерзших окошка, наполняя комнату мягким светом. Мигунов разогнал печку вовсю, она гудела от бешеного огня – дров Кумлеву не жалко, этим добром он забил весь чердак. Но запас продовольствия таял на глазах, и впереди – никаких возможностей. Абсолютно ничего. Не пришлось бы таскать консервы через фронт.

— Я должен все-таки сказать, – нарушил молчание Кумлев, – что наш запас продуктов не бесконечен.

Чепцов поставил наконец свою коробку на стол.

— Это не очень тактично, Павел Генрихович, – сказал он. – Может быть, вы считаете, что я в этом виноват?

— Вы меня не поняли, – неторопливо, с неподвижным лицом ответил Кумлев. – Я все время думаю о деле. Нельзя затягивать все это…

— Предлагаете нам троим идти в атаку на Смольный? – спросил Чепцов, взглянув на Мигунова и приглашая его включиться в разговор. Но Мигунов молчал, ему осточертел этот бесконечный спор.

— Я согласен: сейчас нет ситуации для вооруженного выступления, – продолжал Кумлев. – Но у нас есть взрывчатка, мины, нас трое здоровых, сильных мужчин, мы можем сделать очень многое – например, оставить город совершенно без воды и света, взорвать мосты! Мы должны сделать это, а потом вы уйдете через фронт. Уверен, гарантирую: вас встретят там, как героев.

— Мне нужна не слава, а разумное дело, – вяло ответил Чепцов.

Полковник Мигунов сидел перед печкой на поваленном табурете и задумчиво смотрел на беснующееся пламя. Он был согласен с Кумлевым – жажда мести большевикам звала его к действию, и он готов был сделать то, что предлагал Кумлев. Но он слишком долго служит немцам, чтобы не знать их болезненную нетерпимость ко всему, что не указано в плане, инструкции или каком-нибудь еще официальном документе.

— Я только против самодеятельности, – произнес Мигунов, не отрывая взгляда от пламени. – Надо послать полковнику Акселю подробную радиограмму. Обрисовать обстановку и предложить диверсионный вариант.