Книга «Я – 11-17…». Ленинградская зима, страница 123 – Василий Ардаматский

— Я плохо себя чувствовала. Что, я не имею права на это? – Большие зеленоватые глаза смотрели с вызовом. Она была очень красива сегодня.

— Ну, зачем вы так, Нина Викторовна, – поморщился он, и его лицо немного шевельнулось. – Я же с вами по-человечески… Мало ли что может быть, я же понимаю. Но я три дня звонил вам, вас не было. Или вас не было так же, как вчера? – улыбнулся он совсем добродушно.

— Я была в командировке, меня посылали за ребятами в пионерлагерь. Я ведь нахожусь на службе, где мне дают жалованье и карточки…

— Я все же думаю, что у меня вы получаете больше, – снова улыбнулся резидент.

— Я была в командировке. Вернулась вчера. Устала. Вот и все.

Павел Генрихович долго молчал, смотрел на нее серьезно и сочувственно.

— Я рад, что все обстоит именно так, – сказал он. – Значит, наша договоренность остается в силе?

Она кивнула.

— Ну и прекрасно. – Он протянул ей аккуратный сверток. – Это жалованье…

Нина Викторовна не сразу протянула руку, и он заметил это.

— Берите, берите, я спешу.

Нина взяла сверток и торопливо сунула его в маленький черный чемодан, который всегда носила с собой.

— Прошу извинить за беспокойство, у меня дела, – любезно сказал Павел Генрихович, приподнимая шляпу. Он не спросил у нее донесений и не дал нового задания.

На двери коммунальной квартиры около звонка висел маленький список: Михеевым – 1, Костровой – 2, Клигиной – 3, Петрову – 4.

Горин позвонил два раза. Соседка, знавшая Горина в лицо, недовольно буркнула, что звонить надо три раза, и пошла на кухню.

Горин без стука открыл дверь и быстро вошел.

Нина Викторовна спала. Горин зажег свет, снял пальто, сел к столу и стал стучать ложкой о блюдце. Сначала тихо, потом сильнее и сильнее. Когда она пошевелилась, он громко спросил:

— А где же вино?

Нина Викторовна быстро повернулась на свет и, ничего не понимая, смотрела, сощурившись, на Горина. Как всегда, чисто выбритый, отглаженный, он, развалясь, сидел на стуле и пьяно ухмылялся.

— Боже, что за дурь? – пробормотала она и, узнав Горина, спросила спокойно: – Зачем ты здесь?

— Как это зачем? Что за вопрос? Выпить хочу. Провести время с красивой женщиной, которая когда-то меня любила…

— Убирайся вон сейчас же, – тихо сказала Нина Викторовна.

— Если мне здесь не дадут выпить, я не уйду, – упрямо ответил Горин.

Ей показалось, что он сильно пьян.

— Я вытолкаю тебя в шею. Слышишь?

Она потянула со стула халатик и, прикрывшись им, встала.

— Ты слышал, что я сказала? У меня здесь не забегаловка. Убирайся!

Горин встал, покачиваясь, и протянул к ней руку.

— Вон, – тихо сказала она.

— Я пришел по делу, – вдруг трезво сказал он.

— Что еще за дела?

— Которые как сажа бела. Дела доктора Акселя.

— Говори, что надо, и убирайся, – ответила Нина и опустилась на стул.

— Нина, я трезв как стеклышко, – помолчав, начал Горин. – Но меня тошнит от страха. Честное слово, в открытую тебе говорю. Я потому и пришел.

— Что ж такое получается? Сам пихнул меня в эту яму и теперь идешь ко мне плакаться? Уж лучше молчал бы, не позорился.

— Ты говори, что хочешь, а я пришел тебе сказать, что хочу бежать с корабля. Поняла?

— С чего бы это ты такого страху набрался? Немцы-то прут…

Нина Викторовна возражала не потому, что так на самом деле думала, она просто ни во что не ставила Горина, не верила ни одному его слову. И еще ей доставляло удовольствие издеваться над его трусостью.