Книга Над темной водой, страница 30 – Алексей Макеев, Николай Леонов

— Так Василий Скачков что же — всегда только в Нахабино пил, в рабочие дни? — не понял Лев Иванович.

— Выходит, что так, — подтвердил Матюшин. — В Желябино Ваську никто пьяным никогда и не видел. Он свою мать — Веру Петровну — очень уж любил и уважал. Она у нас в деревне фельдшером была, — добавил Пимен Иванович, словно именно это обстоятельство и служило для Василия поводом для уважения и любви к матери.

— И в тот день, я имею в виду день, когда пропала Ксения, Василия дома не было. Он, как я понял с ваших слов, еще с субботы куда-то запропастился. Так?

— Так и было, — покивал Матюшин. — Андрей в субботу один вернулся, а когда Васька и утром в воскресенье дома не появился, поехал в Нахабино его искать.

— И что же, нашел?

— Нашел. К обеду и возвратился с ним. Я к тому времени уже дома был.

— Так вы и сами с утра воскресенья отсутствовали? — уточнил Гуров.

— Отсутствовал, — снова кивнул Матюшин. — Я в то утро в лес по грибы ходил. Жена у меня ногами плоха была и со мной не пошла. А тот год выдался урожайным на грибы. В тот злополучный август грибников в нашем лесу много было. И наши все ходили, и из Нахабино. Да и из других окрестных деревень народ хаживал. Всем грибов хватало. Я в то воскресенье, как только рассвело, из дому ушел. Не спеша, не торопясь, но километров пятнадцать пешком отмотал в поисках грибных мест. Вернулся только часам к двум. Так вот что я тебе сейчас скажу… Ты пока на кнопочку нажми. Не записывай.

Матюшин замолчал и встал со своего места. Неторопливо, как все слепые, но довольно уверенно прошел в другую комнату. Гуров даже подивился, как Пимен Иванович может так ловко и без трости передвигаться по дому. Видимо, за столько лет уже настолько изучил каждый уголок и каждый порожек в своем доме, что не нужна ему была никакая палка. Вскоре он вернулся, держа что-то в руках. Присмотревшись, Лев Иванович понял, что это записная книжка. А вернее, очень старый и весьма потрепанный еженедельник. Старик, подойдя к столу, положил на него книжку, сверху накрыл ее широкой ладонью, сел и только после этого сказал:

— Включай свою технику, я дальше рассказывать буду. — Он помолчал, выжидая, когда ему дадут добро продолжать, а потом заговорил: — Сейчас я тебе расскажу то, что я в свое время рассказывал только одному-единственному человеку. Почему так? Да потому что резону рассказывать кому-то еще тогда у меня не было. Не потому, что я считал, будто нет нужды об этом говорить, а потому, что смысла не было. Не видел я смысла! Для Васьки все равно мой рассказ в той истории ничего бы не изменил. Что, не очень я понятно объясняюсь? — усмехнулся Матюшин, чувствуя недоумение Гурова.

— Пока не очень, — улыбнулся Лев Иванович. — Но я с нетерпением жду объяснений.

— Вот и потерпи, — наставительным тоном произнес Пимен Иванович. — Есть такие вещи, которые нужно по порядку, чтобы все было ясно и понятно, выкладывать.

Матюшин опять помолчал, собираясь с мыслями, похлопал рукой по ежедневнику и заговорил:

— У меня еще с давних пор — с тех самых, когда я был молодым и малоопытным оперативником, — выработалась привычка все непонятное мне, все мелочи и детали дела, которое я вел, и все возникающие по ходу этого дела вопросы записывать в специальную книжечку. Когда убили Ксению, я эту свою привычку решил, что называется, возобновить и стал записывать свои мысли и некоторые факты. — Старик снова похлопал по книжечке. — Но они, эти факты и мысли, так в этой книжке и остались. Некому мне было их тогда передавать. Вернее, передать было кому, но обстоятельства так быстро стали меняться, что все, что я наработал, оказалось бесполезным. Во всяком случае, на тот момент.