Книга Тень за стеной, страница 65 – Валерий Шарапов

«Да, пожалуй, это свежие царапки. И картинки больно уж похожи на те, что были на ручонке…» Рогатая голова, три рожицы – две с вываленным языком, третья с открытым ртом».

В дверь тихонько постучали, скорее поскреблись. Сорокин глянул на часы – полпервого ночи.

— Заходи, что жмешься?

Но вошел не Акимов. Появилась Сергеевна.

— Тебе чего?

— Николай Николаевич, простите…

— На дураков не обижаюсь, считай, что простил. Дальше…

— Я, Николай Николаевич, все думаю: чего это Богомаз тогда на опознании присутствовал, помните, я рассказывала, на Петровке?

— Помню. Он руководитель, почему нет?

— Но квартирные кражи – это не его дело, – напомнила Введенская, – и Полозов опытный оперативник, он не нуждается в контроле. И знаете, я теперь думаю, что Богомаза интересовала именно Савушкина.

— Почему ты так решила?

— Я его хорошо знаю, – пожала плечами Катерина.

— А кроме «мамой клянусь» есть какие-то доводы?

Она, немного помявшись, объяснила:

— На опознании Григорий сказал Лизе: «Передай папе привет».

Сорокин хотел снова ее отругать, но не стал. Замначальника БХСС просит передать привет хозяйственнику – звучит как финал фельетона о разоблачении расхитителей.

— Считаешь, что Богомаз что-то крутит?

— Уверена. Так и есть.

— Твои предложения?

Катерина, чуть покраснев, изложила:

— Предлагаю втереться в доверие и выведать планы… если позволите.

Сорокин уже чуть более деликатно заметил:

— Я тебе не муж, чтобы что-то запрещать. А почему ты считаешь, что это… ну, стоит свеч? Да и получится ли?

Сергеевна машинально провела ладошками по алым щекам, но смотрела по-прежнему прямо:

— Он любит красивые многоходовки, – и, поколебавшись, все-таки добавила: – и хвастаться.

Капитан молчал. Катерина, смутившись, опустила глаза.

Некоторое время стояла тишина. То ли присутствующим сказать было нечего, то ли, наоборот, было столько всего сказать, что лучше бы промолчать. Разрешилась пауза таким образом: Катерина вдруг улыбнулась и, указав на карты, спросила:

— Штукинские?

— Его. Что, знакомые? – удивился Сорокин.

— Можно?

Получив разрешение, Введенская взяла несколько карт, долго их рассматривала и с умилением приговаривала:

— Надо же, и это записал. И это. Ну хулиганье…

— Я подозревал, что этим кончится, – покачал головой Сорокин. – Ты с ума спрыгнула?

— Нет. Это у него как записная книжка была. Он же неграмотный, вот и… – Катерина вдруг осеклась, открыла рот и прошептала: – Николай Николаевич!

— Не время, – отрезал он, отбирая карты и рассыпая их веером, – говори, что ты в этом понимаешь.

— Вот, – Катерина взяла валета червей, указала на чуть заметную черточку, – это он Мишкин день рождения записал, тогда он ему леденец на палочке приволок. Весь оплывший, а целый, не сгрыз, берег. А вот так он телефон ДПР записал.

Она переворошила карты, выбирая какие-то, понятные только ей, и выложила, наконец, в ряд джокера, бубновых туза, десятку и семерку.

— Ага, – кивнул Сорокин. – И где же тут «И» – один – двадцать один – семнадцать?

— А вот же, – Катерина, взяв карандаш, указала на чуть видимые царапины. – Смотрите, на шуте – его у них почему-то игошкой зовут – стрелочка. Значит, «И». Дальше на тузе, там же, внизу, продолжение – палочка с одной поперечиной, на десятке – такая же с двумя поперечинами, на семерке – снова одна палочка и наконечник.