Книга Тень за стеной, страница 64 – Валерий Шарапов

Очень удивились Пельмень с Анчуткой – это и понятно: они лично кружили под забором, обыскивая каждый куст.

Копия акта судебно-медицинского исследования (разумеется, не Симака, станет заведующий такой мелочью заниматься): падение с высоты, перелом шейных позвонков, отсутствие следов, указывающих на насильственный характер смерти.

Ну и как козырь на «добивание» – постановление прокурора, основанное на безукоризненно составленных бумажках, из которого следовало, что «Штукин В., ранее неоднократно склонный к побегам и бродяжничеству (подтверждается документами личного дела)… при попытке преодолеть ограждение, предположительно поскользнувшись или не удержавшись, сорвался с высоты. Учитывая изложенное, а также принимая во внимание личность погибшего, его склонность к побегам и отсутствие признаков преступления… в возбуждении уголовного дела по факту смерти… отказать».

Мрак. Отчаяние. Стыд. Нестерпимо стыдно перед покойным мальчишкой Штукиным, чьим искореженным тельцем затыкаешь страшную дыру халатности людей, которые дороги. Да, дороги.

Сорокин не баба и не ангел, на своем веку он наделал много незаконного – жертвуя, правда, или собой, или все-таки взрослыми. А тут ребенок, пусть бродяга, пусть наверняка наводчик, то есть преступник, но он мог еще вырасти и стать нормальным человеком. Теперь не станет.

Но Сорокин никогда бы не пошел на этот страшный, ничем не извинимый подлог только ради «своих». Не пошел бы, если бы не было полной уверенности в том, что только так можно найти того, кто убил. И размазать ровным слоем по самой поганой земле, где-нибудь у отхожего места, чтобы дух этой падали простыл.

«Работать», – приказал он себе, отхлебнул стылого чаю, морщась от горечи, и снова вернулся к вещам Штукина.

Как уже было известно, мальчишка не умел ни писать, ни читать, считал с трудом и имел на редкость дырявую память. И притом, как раскололась дура Сергеевна, постоянно возвращался в ДПР – что это может значить?

Ну хотя бы то, что он доставлял какие-то сведения кому-то на территории ДПР. Кому именно? Ну тут все просто: идем от противного, отбрасывая всех заведомо невиновных дураков. И остаются лишь двое – некий Щербин и набившая оскомину Савушкина.

Если принять во внимание то, что поведала Катька – ту историю с опознанием, – то Штукин знал Савушкину. А она, наверное, его. Да и с Щербиным Штукин был знаком: как минимум они виделись в ДПР, в гараже Пельменя – вот и контакт.

Савушкина мертва. Остается Щербин. Который примерный ребенок, наглухо завязавший, но которому дали крайне негативную характеристику замполит Егоров и, что еще более важно, опытнейшая Асеева. Как доложил Остапчук, у него не было друзей в училище, но всегда были деньги. Он таскал Пельменю разного рода технический дефицит, что в контексте всего сказанного означает лишь одно: ни о какой «завязке» речи идти не может. Он как минимум вор и спекулянт. С учетом того, что случилось со Штукиным, – не исключено, что и убийца.

«Так. Если предположить, что рисунок на руке Штукина – до того хорошо отмытого, – записка на дырявую память, то это значит лишь одно: мальчишка шел на встречу с тем, кому надо было эту записку передать…»

По сотому разу просматривая скудное штукинское наследие, Сорокин обратил внимание на то, что карты в его колоде вроде бы крапленые, точнее порченые. На многих пометки сделаны не со стороны «рубашки», не с лица. Где-то были выцарапаны узнаваемые, хотя и схематичные предметы: лопаты, холмы, деревья с яблоками, платок. Черты были, очевидно, давнишние, кое-где полустертые, а из свежего был трефовый туз.