Книга За час до взрыва, страница 27 – Александр Тамоников

Баранов, однако, не поверил. Или не захотел верить. Он покачал головой.

— Расписание и схемы – это секретные документы. Я не могу их показывать без санкции штаба.

Уваров почувствовал, как терпение лопается, как тонкая пленка льда под чьей-то тяжестью. Он подошел к столу, уперся руками в столешницу, наклонился к капитану. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Уваров видел капельки пота на висках Баранова, расширенные зрачки за стеклами.

— Капитан, – прошептал он так, чтобы звук не вышел за дверь. – Вы тупой, трусливый червь. Вы прячетесь за бумажками, пока настоящие солдаты гибнут из-за вашей слепоты. У меня нет времени на ваши игры. Вы видите – мои полномочия дают мне большие права. Сейчас вы откроете сейф, достанете схемы и поведете меня в аппаратную. Или я вышибу вам зубы этим самым сейфом, а потом разберусь с вашей станцией сам. Выбор простой: либо вы помогаете мне добровольно и остаетесь в должности, либо я ломаю вас через колено, и вы проводите остаток войны на нарах. Решайте. Быстро.

Баранов откинулся на стуле, его горло перехватило судорогой. Страх в его глазах достиг пика. Но странным образом – не перед Уваровым. Он посмотрел на портрет Сталина, потом на телефон на столе.

— Я… не могу… Адмирал Крылов… Он приказал лично. Любое отступление от графика – трибунал. Он сказал, что возможна провокация… Что немцы могут имитировать нашу акустику… Чтобы заставить нас снять защиту…

Уваров замер. Новая информация. Приказ Крылова носит не рутинный, а параноидальный характер. «Провокация», «имитация». Значит, адмирал что-то знает. Или ему что-то внушили. Это уже не просто бюрократия. Это либо глубокая оперативная ошибка, либо… чья-то тонкая игра. Но Уваров по текущим данным не мог знать, чья именно.

— Крылов ошибается, – жестко сказал он. – И вы ошибаетесь вместе с ним. Последний шанс выйти из сложившейся ситуации. Ведите меня в аппаратную.

В этот момент в рации на столе хрипло прозвучал голос:

— Гроза, это Волна. Помехи усилились. Уровень вырос на 30 децибел. Повторяю, помехи усилились. Источник, похоже, перешел на максимальную мощность. Мы полностью глухи.

Сообщение Смирновой, переданное через открытый канал, прозвучало как приговор. Баранов вздрогнул.

— Это что? Кто это?

— Мой оператор, – сквозь зубы сказал Уваров. – Она подтверждает, что ваша станция сейчас гарантированно срывает нашу операцию. Вы все еще будете упрямиться?

Но Баранов, услышав посторонний голос в эфире, словно получил подтверждение своих самых страшных подозрений. Его лицо исказилось.

— Вы… вы ведете перехват! Вы нарушаете режим секретности! – Он потянулся к телефону. – Я обязан доложить о нарушении…

Уваров двинулся. Быстро, но без резкости. Его левая рука схватила телефонную трубку, прижала ее к рычагу. Правая легла на кобуру ТТ.

— Не трогайте трубку, капитан.

Баранов замер. Его пальцы дрожали над аппаратом.

— Вы не понимаете… – прошептал он. – Крылов… он не простит. Он сломает меня…

— А я сломаю вас прямо сейчас. – Голос Уварова стал тише, но в нем появилась такая концентрация силы, что Баранова передернуло. – Вы боитесь адмирала. Боитесь трибунала. А я сейчас покажу вам, чего нужно бояться на самом деле.

Он отпустил трубку, медленно, очень медленно расстегнул кобуру, вынул ТТ. Не направил, просто держал в руке, тяжелый, синий от воронения, пахнущий оружейной смазкой.