Книга Беспощадный целитель. Том 7, страница 20 – Константин Зайцев

— Алиса! — заорал я, разворачиваясь всем телом, уже зная, что не успею, уже чувствуя нутром эту проклятую неуспеваемость, которую за годы жизни выучился узнавать заранее.

Поздно! Время окончательно превратилось в кисель.

Первый серпокрыл налетел на неё прежде, чем она успела отскочить, прежде чем хоть кто-то из нас успел вклиниться. Сбил с ног грудью, опрокинул, и я увидел, как клюв-пасть рвёт, как тварь бьёт когтем — раз по животу, раз наотмашь по лицу, — и Алиса упала на спину, под ней расплылась тень, и тень эта была мокрой и тёмной, а поперёк её лица, через оба глаза, легла вторая, страшная полоса.

Кровь. Из живота. Целитель в моей голове орал от боли. Мою Зрящую рвёт какая-то тварь. Мой нож уже летел в морду твари, а я мчался вперёд, разрывая мышцы от сверхусилия, которое не выдерживало это слабое тело, и тут же их сращивал.

Зрящая лежала на спине среди костей, одной рукой прижимая распоротый живот, а другой — лицо, и между её тонких пальцев толчками выходило красное и там, и там. Удар когтя прошёл наискось через оба глаза, и кровь заливала ей лицо сплошной маской, а из-под ладони, которой она зажимала глаза, текло, текло, не останавливаясь. И лицо у неё было не испуганное даже, а удивлённое — детское, недоумевающее, какое бывает у того, кто ещё не понял, что с ним случилось непоправимое. Зрящая, которая видела чужие удары раньше, чем они рождались, лежала на чужих костях и не видела ничего, кроме своей боли.

И одновременно с моим рывком я увидел приход того, что в Небесной Империи называли хуаму и считали страшнейшим поражением практика, — трансформацию во внутреннего демона. От болезненного крика Алисы именно в эту трансформацию сорвался Дэмион, выпустив наружу сврю сдерживаемую силу.

Я увидел это краем глаза, за тот растянувшийся миг, что отделял ранение Алисы от моего собственного падения в кровавую бездну. Кросс стоял в трёх шагах от неё, с занесённым копьём, и я увидел, как сходит с его лица последняя человеческая корка и проступает то, что под ней пряталось. Глаза залила беспросветная тьма, без зрачка и без белка. Аристократичные черты лица застыли маской древнего идола, вырезанного из чёрного дерева, и вокруг него разом упала температура, да так, что мой собственный выдох повис в воздухе белым облачком.

А потом его копьё перестало быть копьём.

Лёд на древке почернел, набух, потёк, как смола, и из чистого прозрачного оружия выросло нечто иное, тяжёлое и кривое, с широким хищным серпом лезвия на конце. Алебарда из спрессованной тьмы, той самой голодной тьмы, что жрёт чужую силу, как болото жрёт брошенный камень, и теперь эта тьма обрела форму, вес и жажду резать и рвать. От Дэмиона валило клочьями, как валит пар от загнанной лошади, только пар этот был чёрным, живым, тянущимся к тварям сам собой. А с потолка каменного мешка вдруг повалил снег.

Чёрный снег.

Крупные хлопья тьмы, смёрзшейся с его льдом во что-то новое, чего я не видел уже сотню лет, оседали на серпокрылов и не таяли. Они впивались. Каждая чёрная снежинка прожигала, проедала, пробивала шкуру и плоть насквозь, и твари заверещали уже не от ярости, а от боли и ужаса, потому что смерть посыпалась на них с потолка, тихая и неотвратимая, как зимняя ночь.

Дэмион шагнул вперёд, обгоняя мой нож, и его простой шаг превратился почти в телепортацию даже для моего взгляда, к Алисе, заслоняя её собой, и взмахнул алебардой.