Книга Беспощадный целитель. Том 6, страница 58 – Константин Зайцев

Туман за спиной мальчишки качнулся. Холмы будто придвинулись, а его тени, казалось, ощерились.

— Не дёргайся, я куда лучше тебя разбираюсь в этом дерьме, и будь я на месте твоего деда, то это тело сгорело бы так, чтобы ни одна частичка не осталась. Повелители духов на инстинктивном уровне ненавидят демонов и тварей, ибо мы исконные враги и тем и другим. — По силуэту Алистера словно пробежала волна света, а ворон на плече мальчишки переступил с лапы на лапу.

— А ещё благодаря твоим клятвам у меня на хвосте уже висит Гильдия, и теперь Бюро ждёт мои замеры с распростёртыми объятиями. Хотя, надо быть честными, мы с тобой оба виноваты в такой ситуации. Ко всему прочему есть Серый Совет, что не очень любит детей Триединой и одержимых.

Я шагнул вперёд и остановился в двух шагах от его силуэта. Достаточно близко, чтобы видеть, как его призрачные глаза сверкают огнём силы.

— Ты не нашёл мне дорогу наверх, малыш. Ты нашёл мне самый красивый способ сдохнуть.

«Молчать — тоже сдохнуть».

Тихо, без малейшего нажима, и от этого было только хуже.

«Ты знаешь цену, у тебя уже меньше пяти лет. Не выполнишь клятвы — и тело сгниёт, а я исчезну вместе с ним. Эту клятву нельзя выполнить тихо. Можно только заявить о себе во весь голос. Я так написал, потому что хотел перестать быть сиротой. Я хотел иметь родню».

— Ты не один такой страдающий сиротка, мои родители умерли, когда я был мелким зверёнышем, и меня воспитывал шаман племени. А потом от племени не осталось ничего, и да, я за них отомстил, но мне понадобилось не пять лет, а пятьдесят, но я это сделал. Даже когда тебе больно, даже если ты подыхаешь, то, заключая контракт, нужно думать. — Внутри меня поднялась знакомая злость. Я злился на эти формулировки ещё в прошлый раз и теперь откровенно боялся, что же он придумает на четвёртую клятву. Тупоголовый идиот. С такими словами любой демон, что почестнее, сожрал бы душу и не подавился, а формальность исполнил бы так, что взвыл бы и сам составитель. — Ты швырял клятвы в вечность, как ребёнок швыряет камни в колодец. Не глядя, куда падает. «Перед всем миром». Да ты хоть представляешь, сколько способов есть выполнить это так, чтобы я остался в живых? Ни одного. Ни единого. Ты зашил мне рот и приказал кричать.

Холмы за его спиной стали ярче, а знамя шевелилось под порывами невидимого ветра. И я понял, глядя на эту картину, простую вещь, от которой стало совсем погано.

Ему не страшно.

Мальчишке — этому осколку, этой капле крови, которую за поколения пропитали властью, — ему не страшно было заявить о себе. Я искал в его силуэте хоть тень того ужаса, что плескался во мне. Не было. Для него самое страшное — не смерть. Самое страшное — остаться непризнанным. Безымянным. Никем. Графский сынок не заметил такого у забора, когда тебе было девять, и весь твой род, вся вереница серо-зелёных глаз под изумрудным знаменем вопила об одном: нас не смеют не замечать.

Это была его правда. Кровная, до костей. И она давила на меня всем весом этих холмов.

— У нас разные представления о страшном, — сказал я тише.

«Знаю. — Ворон снялся с его плеча, ушёл в туман. — Но клятва — моя. И тело — наполовину моё. И когда ты молчишь, целитель, молчу не только я».

Чёрное солнце шевельнулось снова и потянулось к мальчишке, к холмам, к проклятому знамени. Будто узнало родню и захотело домой.