Книга Птицеферма, страница 95 – Татьяна Солодкова

Выбираюсь на берег. Стираю платье, выжимаю так крепко, как только могу, и надеваю на себя мокрым – пусть, высохнет и так.

Волосы тоже выжимаю, перекидываю через одно плечо и с ботинками в руке, босиком, бреду обратно к бараку.

…Нет ни шрама, ни какой-либо татуировки или родимого пятна, которые стали бы неопровержимым доказательством. То, что Пересмешник сразу обратил на меня внимание и принялся спасать? Так он говорит о симпатии. И так тоже бывает. И к чему кривить душой, она действительно взаимная.

Будь Пересмешник Валентайном, он бы обязательно попробовал со мной поговорить. Разве не так? Хотя бы прощупать почву, намеками выяснить, помню ли я хоть что-то. Однако на тему прошлого не было сказано ни полслова. Единственное, к чему можно было бы придраться, – реакция Пересмешника, когда я назвала его Ником. С другой стороны, а кто бы не растерялся, если бы к нему обратились чужим, незнакомым именем?

Но если зайти еще и с третьей стороны, то кто я для своих бывших коллег? Агент под прикрытием, проваливший задание и сгинувший два года назад. Заслуживаю ли я доверия в их глазах? Определенно нет. Что, если Пересмешник – все-таки Николас Валентайн, но не признается потому, что не доверяет мне?

В одной моей руке – ботинки, второй, свободной, тру лоб. Как и всегда, когда начинаю пытаться заглянуть в прошлое, начинает болеть голова.

Так что это? Больная фантазия и попытка подсознания выдать желаемое за действительное? Или все же неслучайные подозрения?

Не зря же память так услужливо показала мне подслушанный разговор про Ника и соревнования? Или все произошло с точностью до наоборот: вчерашние соревнования просто вызвали из воспоминаний что-то на похожую тему, и то, что происходило в Полицейской академии много лет назад, не имеет к Пересмешнику, новому жителю Птицефермы, никакого отношения?

Только голова болит сильнее, будто кто-то сдавливает тисками виски.

Назад возвращаюсь через главный вход. Еще слишком рано, барак спит, и мне удается добраться до комнаты незамеченной.

Медленно открываю и закрываю дверь, стараясь, чтобы она не издала скрипа, и вхожу. Пересмешник до сих пор спит. Лежит на боку, подложив одну руку под голову, дышит ровно.

Сажусь рядом.

Что бы за мазь вчера ни дала мне Сова, та сделала свое дело превосходно – отек с лица Пересмешника почти полностью спал. Осталась ссадина на щеке, кривой шов моей ручной работы на брови и опухшая разбитая нижняя губа. Но в сравнении с тем, что было вчера, это настоящее волшебство. Жаль, что сломанные ребра не срастутся так просто.

Навряд ли сюда поставляют лучшие медикаменты из существующих. Вероятно, нечто дешевое или устаревшее. Но если и они действуют так хорошо, то бог ты мой, на что способна современная медицина…

— Все так плохо? – спрашивает Пересмешник, не открывая глаз и не меняя позы.

Вздрагиваю, подлетаю с постели.

— Ты не спишь! – бросаю обвинительно.

Усмехается и наконец открывает глаза.

— Ты так пристально меня рассматривала, грех было тебе мешать.

— Грех было меня так пугать, – бормочу. Возвращаюсь обратно, сажусь на прежнее место. – На вид все, наоборот, неплохо, – отвечаю на ранее заданный вопрос. – Температуры нет? – Протягиваю руку и касаюсь его лба. Пересмешник при этом щурится, как довольный кот. – Нормальная, – выношу вердикт и торопливо убираю руку. Ежусь. – Прекрати на меня так смотреть.