Книга Выбор леди Мэри, страница 60 – Надежда Соколова

— Госпожа, там кто-то есть.

Я накинула шубу, чувствуя, как её тяжёлый мех обнимает мои плечи, и вышла во двор. Мороз кусал мои щёки, делая их чувствительными к каждому дуновению ветра, и снег хрустел под моими ногами с тем особым, звонким звуком, который бывает только в сильные морозы. Воздух был таким чистым, что кружилась голова, и каждый вдох был похож на глоток ледяной воды, который бодрит и наполняет силой. Остин стоял у ворот и показывал рукой в сугроб — туда, где дорога уходила в лес, в белую, непроглядную даль. Я подошла ближе и увидела: тёмная фигура, почти полностью занесённая снегом, лежала в нескольких шагах за воротами, почти невидимая на фоне белого поля. Сердце моё сжалось, и я почувствовала, как внутри меня поднимается тревога, смешанная с состраданием, которое приходит, когда видишь чужую беду.

— Живой? — спросила я, и мой голос дрогнул, став тише, чем я хотела, будто я боялась услышать ответ.

— Дышит, — ответил Остин, и я заметила, как он наклоняется, прислушиваясь, и его лицо становится серьёзным, сосредоточенным. — Слабо, но дышит.

Мы не стали ждать. Остин подошёл к фигуре, наклонился, и я видела, как его руки, сильные и привычные к тяжёлой работе, подхватывают тело, перекидывая его через плечо с той лёгкостью, с которой носят мешки с сеном. Я бежала следом, чувствуя, как сердце бьётся быстрее, и приказывала Эсте греть воду, а Эмили — готовить сухую одежду. Слова вырывались из меня быстрее, чем я успевала думать, и я чувствовала, как они наполняют замок тревогой и действием, которые смешивались в одно общее движение.

В холле, у камина, мы уложили его на овчину, которую я уже принесла, расстелив у огня. Это был молодой мужчина, и я заметила его лицо, тонкое и бледное, с резкими, но не грубыми чертами, которые были почти прозрачными от холода. Его волосы были тёмными, влажными от снега, и они слиплись, падая на лоб, скрывая его глаза. Он был одет в дорогую, но промёрзшую куртку, которая уже не могла защищать от холода, и тонкие сапоги, не предназначенные для такой зимы — на них ещё держались кусочки льда, которые начинали таять от тепла. Его руки, лежащие вдоль тела, были синими, почти безжизненными, и я видела, как на их коже выступают мелкие, синеватые прожилки, которые говорили о том, что он был на грани. Губы его были почти белыми, с едва заметным голубоватым оттенком, и я чувствовала, как моё сердце сжимается, когда я вижу это. Глаза его были закрыты, но грудь едва заметно вздымалась, и я стояла на коленях рядом с ним, глядя на это движение, которое было таким слабым, но таким важным.

— Раздевайте его, — велела я, отворачиваясь, чтобы дать мужчинам пространство для работы. Я слышала за спиной, как Маркус и Остин переговариваются короткими, деловыми фразами, как их руки, привычные к грубой работе, но сейчас необычно осторожные, снимают с незнакомца обледеневшую одежду. Ткань, промёрзшая до состояния коры, хрустела и ломалась, когда они снимали её, и я слышала, как лёд падает на каменный пол мелкими осколками. Запах мокрой шерсти и холода смешивался с запахом дыма и тепла, создавая тот контраст, который бывает только в такие моменты, когда человек возвращается с границы жизни. — Мокрое — прочь, укутайте в шерсть. И грейте, но не горячей водой, а тёплой.