Книга Выбор леди Мэри, страница 5 – Надежда Соколова

Пышные рукава, собранные у плеча мелкими складками, завышенная талия, которая начиналась почти сразу под грудью, сложные драпировки на юбке, ложащиеся тяжёлыми волнами, высокие воротники, закрывающие шею до подбородка, с тугими стоячими кантами. И наоборот — платья с глубокими декольте, треугольными или округлыми, такими открытыми, что я никогда бы не осмелилась их носить: они казались мне слишком смелыми, почти вызывающими для той жизни, к которой я привыкла. Я провела взглядом по ряду нарядов, отмечая про себя каждую деталь — крошечные пуговицы из перламутра, узкие шнуровки на корсажах, металлические застёжки в виде цветов.

Платья были красивыми. Бесспорно. Я видела, как в колеблющемся свете свечи бархат переливается от вишнёвого к тёмно-бордовому, как шёлк ловит искры и отражает их, как парча мерцает глухим, благородным блеском. Каждая ткань, каждый стежок, каждый бисер на обуви — всё говорило о мастерстве и богатстве, о времени и любви, вложенных в создание этих вещей. Я вдруг представила руки тех, кто их шил: терпеливые, умелые, с длинными иглами и катушками золотой нити. Но они казались мне не моими. Чужими. Слишком парадными, слишком старомодными, слишком… неудобными. Я мысленно примерила на себя эту пышную юбку, эти тугие корсеты, эти длинные шлейфы, которые нужно было носить с грацией, которой у меня не было, и почувствовала внутреннее сопротивление — тихое, но отчётливое, как предупреждение. Моя рука, ещё лежащая на бархате, показалась мне неподходящей к этой роскоши, слишком простой и повседневной.

— Они прекрасны, — сказала я вслух, стараясь, чтобы голос звучал искренне, потому что они действительно были прекрасны. Я не лгала. — Но не для меня. Я чувствую себя в них чужой.

Слова вышли тише, чем я планировала, и я опустила руку, отступив на полшага от стеллажа. Платья остались висеть неподвижно, и в их молчании мне почудилось что-то вроде понимания — будто они сами знали, что я не та, кто их наденет, и не обижались на это.

Я повернулась к Лидии. Она стояла, замерев, и смотрела на платья с таким выражением, словно перед ней была сокровищница, полная не золота, а чего-то более ценного — истории, красоты, памяти. Её лицо, обычно бледное и спокойное, порозовело лёгким румянцем, который поднимался от шеи к скулам; глаза широко раскрылись, и зрачки её расширились, отражая золотые искры вышивки. Губы чуть приоткрылись, и я заметила, как она слегка облизнула их — машинально, почти неосознанно. Она не могла оторвать взгляда от тёмно-зелёного бархатного платья с серебряным поясом, который мягко поблёскивал в полумраке, и её пальцы, висящие вдоль тела, чуть подрагивали, словно им не терпелось коснуться ткани.

— Госпожа… — прошептала она, и в голосе её слышался благоговейный трепет, смешанный с изумлением. — Это же работа мастера Этьена. Я видела такие только на картинах. Они… они настоящие. Она перевела дыхание и добавила чуть слышно: — Я думала, их не осталось совсем.

Я смотрела на неё. На её руки, которые она всё-таки подняла и теперь держала на весу, не решаясь прикоснуться к зелёному бархату. На её плечи, слегка ссутулившиеся от привычки стоять в тени. На её платье — простое, сероватое, с потёртыми локтями и блёклым воротником, которое она носила уже несколько месяцев. И мне вдруг стало ясно, что эти наряды — для неё, что они созданы для её тонкой шеи, её бледных рук, её тихой грации.