Книга Выбор леди Мэри, страница 31 – Надежда Соколова

А у нас обеих — и у меня, и у Лидии — было новое чувство. Оно не имело имени, не требовало объяснений, не нуждалось в подтверждениях. Оно было просто там, в нашей груди, тихое и тёплое, как свет в окне, который виден издалека. Будто впереди всё будет хорошо, и это знание не нужно было доказывать, достаточно было просто чувствовать его, пока мы спускались вниз, к свету, к голосам, к ужину, который ждал нас на кухне, к замку, который принимал нас обратно, в свою тёплую, живую повседневность. И я сжимала книгу в руках, и чувствовала, как её вес становится частью меня, как и эта надежда, которую мы разделили на двоих.

Мне снился дом.

Не замок, не каменные стены с куполом, а наш старый земной дом, в котором мы жили каждое лето, с деревянным скрипучим крыльцом и палисадником, где мама сажала розы. Я стояла на пороге, и солнечный свет струился сквозь старые стёкла веранды, разбиваясь на тысячи тёплых искр, которые плясали на выцветших досках пола. Я смотрела на этот дом — на его деревянные стены, выкрашенные когда-то в бледно-голубой, но уже облупившиеся и потемневшие от времени, на резные наличники окон, которые мама так любила, на скрипучее крыльцо, где я сидела бесчисленными летними вечерами, глядя, как солнце опускается за крыши соседних домов. Пахло здесь так, как пахло только в этом доме — старым деревом, нагретым солнцем, сухой травой из палисадника, где мама сажала розы, и чем-то ещё, неуловимым, что я не могла назвать, но что узнавала сразу, как только делала вдох. Где-то вдалеке лаяла соседская собака — знакомый, прерывистый лай, который я слышала тысячи раз, и он вплетался в утреннюю тишину, делая её более настоящей, более живой. Пылинки танцевали в воздухе, медленно кружась в золотистых лучах, которые проникали сквозь стёкла, и я смотрела на этот танец, чувствуя, как у меня защипало в глазах — от света, от узнавания, от того, что всё здесь было точно таким, каким я его помнила.

Я шагнула внутрь, и мои босые ноги ступили на старый паркет, который скрипнул под тяжестью моего тела, как всегда, на том самом месте, где доска всегда чуть прогибалась. Я провела ладонью по дверному косяку, ощущая под пальцами шероховатую краску, местами облупившуюся, и тепло дерева, которое накопилось за долгие годы. В гостиной, на столе, накрытом вышитой скатертью — той самой, с красными и синими цветами по краю, которую мама доставала только по праздникам, — стояли две чашки. Одна была пустой, чистой, с едва заметным пятнышком на внутренней стенке, а вторая дымилась, будто только что налили, и пар поднимался тонкой струйкой, пахнущей кофе и молоком, тем особенным утренним запахом, который всегда будил меня в выходные. Я подошла ближе, провела пальцем по краю стола, и дерево отозвалось привычной теплотой, гладкой поверхностью, которая помнила прикосновения многих лет. За окном шевелились листья тополя, того самого, что мы сажали, когда мне было семь, и я помнила, как отец держал саженец, пока я засыпала ямку землёй, и как мы поливали его из старой лейки, и как мама смеялась, глядя на нас из окна.

И тогда я увидела его.

Отец сидел в своём старом кресле, в углу у окна, где он всегда читал по вечерам, когда я делала уроки за кухонным столом. Не здесь, в этом мире магии, а там, на Земле — в нашем доме, в нашей гостиной, где часы с кукушкой отсчитывали время, а на полке стояли книги, которые он перечитывал десятки раз. Он был в простой рубашке с закатанными рукавами, и я видела, как его руки, тёплые и чуть шершавые, лежат на книге, которая была закрыта. Он смотрел на меня, и в его глазах, серых и спокойных, я видела ту самую улыбку, которая всегда появлялась на его лице, когда он видел меня после долгой разлуки — тёплую, чуть смущённую, и бесконечно родную. Отец улыбался той своей улыбкой, от которой на душе становилось легко, даже когда он ругал меня за разбитую чашку или двойку по математике, потому что за этой улыбкой всегда стояла любовь, которую не могли стереть ни годы, ни расстояния.