Книга Черные тени Ленинграда, страница 29 – Александр Тамоников

— Так точно, товарищ капитан.

— Опыт погрузочных работ есть?

— До войны на лесопилке, — ответил Митьков, намеренно сделав голос чуть приглушенным, с легкой хрипотцой, — признак слабости и возможного начала отечного голодания.

Гордеев кивнул и откинулся на стуле.

— Работа не тяжелая, но мороз. Смена — шесть часов, с двумя перерывами по десять минут на обогрев в бункере. Норму не гони, делай, что можешь. Главное — не упади с грузом. Снаряды, понимаешь. Не игрушки. Распишись в журнале.

Митьков расписался — почерк сделал неуверенным, с дрожащими линиями. Гордеев взглянул на подпись и махнул рукой.

— Иди во второй корпус. Там старший — дядя Вася. Он покажет.

Второй корпус оказался самым большим. Двухстворчатые железные двери были приоткрыты, и из щели лился слабый желтый свет и вырывался густой пар. Внутри царил полумрак. Под высоким закопченным потолком горели три электрические лампочки без плафонов, дававшие свет, которого едва хватало, чтобы не спотыкаться о рельсы, утопленные в бетонный пол. Воздух был насыщен запахами: едкая химическая вонь пороховой пыли, сладковатый дух тротила, терпкий аромат замерзшей хвои, которой были переложены снаряды, и вездесущий запах человеческого пота и влажной одежды.

По обеим сторонам от центрального прохода тянулись штабеля ящиков. Одни — небольшие, с черной надписью «ППД. 7,62 мм. 500 шт.». Другие — крупнее, с клеймом «76-мм ОФ–350. 4 шт.». На некоторых ящиках иней лежал пушистым белым слоем, на других скатывался каплями — значит, их привезли недавно и они еще хранили остатки тепла из вагона.

Человек было около пятнадцати. Они двигались медленно, будто под водой. Одни, согнувшись, волочили двухколесные тележки с ящиками. Другие, сцепившись по двое, толкали на тележках побольше длинные ящики со снарядами. Их дыхание вырывалось частыми, прерывистыми клубами, оседая на одежде инеем. Лица были серыми, землистыми, с впалыми щеками и запавшими глазами. Движения — экономными до автоматизма: поднять ногу, перенести вес, поставить, поднять другую. Никаких лишних усилий.

Митьков остановился у входа, дав глазам привыкнуть к полумраку. Его мозг уже начал работу: он искал аномалию. Человека, чья моторика не вписывалась в общий ритм выживания.

К нему подошел старик в стеганке и ватных штанах, подпоясанных веревкой. Лицо обветренное, с сетью глубоких морщин, но глаза ясные, внимательные.

— Новенький? Я — дядя Вася. Старший смены. Иди, поможешь Володе таскать опилки. Мешки в углу.

— Хорошо. — Митьков кивнул, изобразив легкую одышку.

Он пошел за стариком, продолжая наблюдать. Вот двое грузят ящик на тележку. Один из них — высокий, костлявый, с длинными руками — делает это плавно, без рывков, но видно, что каждый мускул работает на пределе. Он часто останавливается, чтобы перевести дух, опираясь на ящик. Его напарник, низкорослый, коренастый, двигается резче, но и он после каждого усилия замирает на несколько секунд, словно набираясь сил для следующего движения.

У дальней стены, у штабеля с патронами, работал один человек. Митьков присмотрелся. Мужчина лет тридцати, среднего роста, в засаленном ватнике и ушанке. Лицо худое, но не до состояния «красного дерева», как у многих дистрофиков. Он перекладывал ящики с места на место, делая это с удивительной, почти механической эффективностью. Подходил к штабелю, брался за ручки ящика, приседал, поднимал его без видимого напряжения, переносил на пять шагов, ставил, возвращался. Паузы между движениями были минимальными — ровно столько, чтобы сменить хват. Его дыхание не сбивалось, на лице не выступал пот.