Книга Черные тени Ленинграда, страница 10 – Александр Тамоников

Бугров достал из кармана портсигар, прикурил самокрутку из махорки. Дым был едким и горьким. Он посмотрел на северо-запад, туда, где за сотни километров, за линией фронта, за кольцом болот и укреплений лежал город, зажатый в стальное кольцо. Город, где сейчас было холодно не от мороза, а от того ледяного, беспросветного страха, что пробирается сквозь трещины в человеческой воле и совести, превращая людей либо в героев, либо в предателей. И его задача была найти тех, кто уже перешел эту черту, пока они не утянули за собой в пропасть всех остальных.

Он бросил окурок в сугроб, раздавил его каблуком валенка, оставив черное пятно на белизне. Пора начинать исправлять то, что уже сломалось. Он зашагал быстрым, энергичным шагом к штабной «эмке», что ждала его у тротуара, чернея на фоне снега.

Водитель, увидев его, бросил окурок и полез заводить мотор.

Два звездообразных мотора выли на пределе, но их голос был не гулом богатыря, а тонким, надрывным писком огромного комара. Пять цилиндров, девяносто лошадиных сил. Вся эта хрупкая конструкция из фанеры и полотна — биплан «У–2» — трещала по всем швам, бросаемая порывами ветра над Ладогой.

Летели ниже облаков, ниже разумного. Почти касаясь лыжами сугробов на торосах. На такой высоте их не засечет радар, не достанет зенитка. Зато достанет шальная очередь с вражеского истребителя, если он вынырнет из облаков. Но на большом транспортном самолете шансов долететь не было бы вовсе. Здесь шанс призрачный, но был.

В тесной, открытой всем ветрам кабине, куда Бугрова втиснули за спиной пилота, стоял не запах горючего, а едкая ледяная смесь выхлопа касторового масла и выдыхаемого пара. Воздух не вибрировал — он бил в лицо ледяными иглами сквозь щели в защитном стекле. Пол из фанеры гнулся и дрожал под ногами.

Бугров сидел, вцепившись в рамку кабины, расстегнув плечевые ремни парашюта, но оставив пристегнутым поясной. Спина не просто ныла — ее ломило от неудобной позы и постоянной тряски. Он смотрел не на белую пустыню льда внизу, где копошились точки грузовиков, а через плечо пилота — вперед, на приближающуюся в предрассветной мгле полосу города. И мысленно сверял состояние своих людей в задней, еще более открытой кабине.

Там, привязанные к сиденьям ремнями и закутанные одеялами, сидели трое. Гробовой, засунувший свои длинные пальцы глубоко в рукавицы, пряча от мороза. Под капюшоном его глаза были прищурены, а веки подрагивали — он не спал, а считал удары сердца, привыкая к этому новому зыбкому ритму. Косович, прижавший к груди планшет, уставившийся в спинку сиденья Бугрова, его лицо под меховой маской было зеленоватым. Митьков, сидевший с краю, он выглядел хуже всех — его пробивала настоящая, физическая дрожь, и он боролся с ней, сознательно напрягая и расслабляя мышцы лица под шлемом.

Самолет резко, будто споткнувшись, пошел на снижение. Не плавно, а серией коротких пугающих падений и подбросов. Пилот, чье лицо Бугров видел иной раз только в профиль — молодое, обветренное, с заиндевевшими ресницами, — рванул рычаг газа и что-то рявкнул в шлемофон, но слова потонули в вое ветра.

— Держись! Садимся на пузо! — крикнул он, обернувшись на секунду.

Бугров прочел по его губам больше, чем услышал.

Впереди не было полосы. Было заснеженное, ухабистое поле у Ржевского полигона, изрытое воронками и отмеченное воткнутыми в снег вешками. «У–2», жалобно взвизгнув расчалками, плюхнулся на лыжи в сугроб, подняв белую тучу. Его бросило в сторону, он проскрежетал по ледяной кочке, подпрыгнул и наконец, замедляя движение, пополз по неровному насту.