Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 96 – Элен Бергман

— Я в порядке… затянется, — прохрипел он, и голос его был подобен скрежету гальки в прибое. — И не такие дыры зарастали… А кто ударил? Не помню… в глазах потемнело.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Он лгал. Лгал сознательно, возводя стену между собой и правдой. Свейн опасно сузил глаза, впиваясь в лицо раненого.

— Ты не помнишь, кто посмел поднять руку на ярла Дании в этих стенах?

— Не помню, пока не помню — повторил Хокон с надрывом. — Мне надобно… — Он умолк, собирая остатки сил, точно воин перед последним броском.

— Да, да, вещай, ярл, чего алчет твоя душа, — мягко вмешался брат Отрик. Голос его был елейным и спокойным, но взгляд оставался цепким, как когти ястреба.

— Мне надобно… — Хокон на мгновение погрузился в тяжёлую думу, а затем хрипло выдохнул: — Что есть в погребе этой крепости из самого крепкого пития?

— Дьявол! — взревел Свейн, и гнев его всколыхнул воздух. — Ты едва не отправился в чертоги Хель, а помышляешь лишь о пьянстве?!

— Не ори… и так череп раскалывается, — прошипел Хокон, болезненно морщась. — То не для нутра…

Я ответила, хотя и не поняла его умысел, прежде остальных мужей.

— Есть старая, крепкая медовуха, — произнесла я тихо, делая шаг вперед. — Подойдёт ли она?

Хокон коротко, почти незаметно кивнул.

— И ещё надобно холстины чистой… и если сыщется здесь знахарка… Пусть принесёт ромашку и подорожник… — Все молча посмотрели на Хокона — …ну, ресницы Бальдра и гроблад… и горячей воды.

Я заметила, как Отрик едва приметно вскинул бровь, уловив чуждые названия.

Свейн выпрямился, и его тяжёлый плащ зашуршал по полу.

— Я велю доставить всё необходимое, — бросил он сухо, не сводя подозрительного взора с брата.

— И зеркало… какое есть… — добавил Хокон, и в этой просьбе прозвучало нечто странное, почти пугающее.

Свейн замер, пристально вглядываясь в Хокона, словно пытался разглядеть в его глазах что-то непонятное.

Но главное — он не выдал меня.

Почему?

Этот вопрос жёг сильнее страха.

Я чувствовала взгляд Отрика — тяжёлый, изучающий. Словно он пытался распутать нить, которую мы с Хоконом только что связали молчанием и я поняла, что ложь моего мужа лишь начало новой, куда более опасной главы нашей общей судьбы.

Хокон.

Голос её... Господи, какой же у неё дивный голос. Словно ручей в лесной глуши.

Так. Стоп. Не о том ты сейчас помышляешь. Она тебе по годам едва ли не внучка... Или жена?

Чёрт. Если верить тому, что всплывает из глубин чужой памяти, мне теперь от силы двадцать пять. Крепкий, яростный и непроходимо дурной на голову северный ярл.

Я заставил веки разомкнуться.

Вот она. Стоит рядом. Милая, кругленькая... И… да она же глубоко беременная.

Когда я прохрипел просьбу о воде, в её глазах, точно зарница, полыхнул испуг. Тревога плеснула через край, исказив черты.

Чёрт. Ей же нельзя волноваться. Насколько я успел выудить из обрывков воспоминаний той мрази, чью тушку я теперь обживаю, ей и так досталось сполна.

Тело ноет, каждая жила натянута, а в виске пульсирует с такой силой, будто там засел бешеный кузнец и без устали лупит по наковальне.

А это ещё что за громила возвышается над кроватью? И крыса при нём…

А-а. Братец. Конунг, значит. Ну здравствуй, твоё величество. Сверлит взглядом, точно хочет дыру в черепе прожечь. А рядом этот — в чёрном. Глаза острые, как у ворона, и нутро от него холодом обдаёт. Неприятный тип, ох, неприятный.